Наталия Черных ‖ Работа снов и работа со снами

Есть проза (не обязательно героя этой рецензии), наполненная тенями смыслов и их чрезвычайно оживленной игрой. Когда читаешь такую прозу, возникает ощущение синестезии — ряд знаков превращается в ряд картин, так что уже не читаешь книгу, а смотришь фильм. Идентифицировать стиль такой прозы в литературе трудно. Может подойти и реваншистский модернизм, да и постмодернизм подойдет — это смотря, как и какая тень ляжет в прозе. В кинематографе этот стиль называется нуар с инструментами саспенса.

«Анализировать прозу Бычкова, используя традиционные литературоведческие методы, кажется, невозможно. Он работает на стыке разных видов искусства — от литературы до сюрреалистической кинематографии. Рассказы из книги «Голая медь» нередко вызывают ассоциации с живописью», — пишет Елена Севрюгина в недавней «Волге».

Все рецензенты «Голой меди» отмечают кинематографичность прозы Андрея Бычкова: говорят о пластике (Иван Родионов), физиологичности и телесности (Александр Чанцев). То есть, о непосредственном и даже чувственном восприятии именно прозы (как будто это и в самом деле кино). Автор и сам подбрасывает читателю кинематографические ассоциации. «Кинозал привлекал не только как камера наслаждений, но и как камера пыток.» («Пакалет»). Хотя чувственность у Бычкова — это скорее чувственность кошмаров — снов, сквозь которые проступают самые трудные и важные вопросы, идущие из такой внутренней бездны, что об этом лучше не говорить.

Проза Андрея Бычкова в «Голой меди» — это проза вещих снов. Сны (не просто сны, а грезы и видения) — важный момент для разговора о работе автора и о книге. Вот что сам автор думает по этому поводу: «Иллюзион зрения — точная оптика неисправного закона, и, хотя закон починить нельзя, мир совершенен в своей неисправности» (Бычков, рассказ «Чингачгук»). Но к снам и работе с ними я вернусь чуть позже. «Салон был пуст. Перелетающие из одного пункта назначения в другой словно бы исчезли из своих сновидений» («В четверг на скачках»).

«Голая медь», рискну сказать, лучшее, что написал автор. Это субъективное мнение, однако, уверена, не одиночное. Книга прекрасна всем: от названия, композиции, числа рассказов (все рецензенты отмечают, что их пятнадцать — значит это работает) — и до восхитительных в своей неожиданности и красоте пассажей. Несколько цитат прилагаю. «Вечер был тогда, помню, черный, когтистый с желтыми злыми зрачками окон, дуло со всех четырех сторон…» («Текели-ли»). «Метафизика может спасти, как может спасти только отчаяние» («Текели-ли»). «Ревнивые зарницы океана». «Голая, как озеро, женщина» («Ван Гог»). «Стрекозы, и те удивляются среди крапивы, глаза их удивленно сверкают в бликах травяной радуги, а одуванчики сеют зависть» («Голая медь»).

Отдельную премию за красоту дала бы безумию — не нарочитому, не декоративному (на которое читательский запрос еще есть), а живому и трагическому (не без всепроникающей мета-иронии), которое и держит всю книгу как на одной ладони. И самым красивым рассказом назвала бы «Пакалет», где мысли вьются как горнолыжные тропы или растения над входом в лоджию, а несущие эти мысли слова повторяются с почти ощутимой на языке горькой сладостью царственного отчаяния (снова синестезия) («победительное отчаяние» в рецензии Ивана Родионова).

«Ибо на самом деле рассказы, поставленные друг за другом в неслучайно последовательности, образуют не цепочку, а интертекст», — пишет Елена Сафонова в «Лиterraтуре» (№ 239).  И это очень верно замечено. Словно все они, как пятнадцать человек на сундук мертвеца, ждали своего часа и дождались «Голой меди». По сути — голая медь (как читатель увидит в одноименном рассказе) — это совершенный и монструозный механизм, в котором есть некое невероятно быстрое движение, но сложно понять, куда оно ведет: вверх, вниз, в сторону или, наоборот, к сближению (как лодка в «Текели-ли»). Рассказ «Ложные проводники» с его вестибюлем тоже о голой меди и о движении, пленником которого оказывается герой, у которого заболевание сердца. Рассказ «Дао-дэ-цзин» о том же, он не менее трагичен, хотя дао не предполагает ни скорби, ни радости.

Но если отодвинуть рукой расшитые кулисы модернизма, окажется, что «Голая медь» — это небольшой и очень хорошо составленный сборник рассказов детективного жанра. «Потому что каждый пассажир — это неизвестный преступник, которого надо найти и обезглавить, казнить на электрическом стуле, парализовать, аккуратно выцарапать ему лезвием зрачки, чтобы он никогда не видел, ничего никогда не видел» («Пакалет»). Во всех рассказах есть преступление (даже в лирическом и трогательном, но очень грустном «Я же здесь»). Есть и прокурор Чарк («В четверг на скачках»), которого читатель скорее всего представит себе как героя романов Дюрренматта. В каждом рассказе есть преступник: либо извращенец («Доктор, барин, повар»), либо дошедший до последнего градуса отчаяния мужчина («Пакалет»), либо странный тип, отведавший оккультятины («Текели-ли»), нарцисс с замашками фюрера («Голая медь»). И за преступником идет охота, какая именно — говорится намеками и образами, хотя лики охотников порой всплывают (бородатый человек в «Текели-ли»).

Смысл детектива — в поиске и в том, как именно он развивается. То же можно сказать и о рассказах «Голой меди». Но здесь процесс поиска преступника (который и герой, и его субличности, как в «Человеке знака») выходит на такой уровень, что читатель начинает следить уже не за тем, как развивается сюжет, интересен он или нет, а за тем, что именно идет из внезапно раскрывшегося нутра того, кто рассказывает. Метафоры становятся плотными, материализуются, и это действительно страшно, как если бы человек, проснувшись, оказался в только что увиденном сне. В этом мире перехода из грезы в грезу просто не может быть абсолюта, о котором знает герой «Текели-ли», но возможно упоминание этого абсолюта, и в этом есть нечто каббалистическое.

Рецензенты, рассказывая о «Голой меди», выбирают, как зеркало, чтобы получить нужную проекцию для понимания текста, именно европейских авторов: Ф. Кафка, К. Чапек, С. Беккет. И это очень верно, потому что «Голая медь» — книга европейская по мысли и настроению. Здесь вижу наш исконный русский парадокс, о котором говорил (в частности, в «Подростке», устами Версилова) Достоевский: нам их камни важнее, чем им самим. Полагаю, сейчас никто из европейских авторов не создаст настолько европейской книги, как «Голая медь». И это оправдывает ее сюрреалистический хаос — ведь нечитабельность текста вредит и автору, и читателю. Но: «Гибель, как и спасение, в языке» — девиз, послание, которое находит неприкаянный отчаянный путешественник. Большинство героев «Голой меди» именно путешественники. Иногда им является знамение: например, птица с женским лицом. И логоцентричность есть тоже принадлежность европейской культуры.

При том, что «Голая медь» до кончиков обложки книга европейская, я бы отдала предпочтение отечественным авторам, которые и по духу, и по времени ближе, чем тот же Чапек или Кафка. Проза Бычкова изо всей силы отталкивается от прозы Юрия Мамлеева, хотя родство тут доказывать не нужно, но смысл-то именно в отталкивании, в совершенно других красках и инструментах при общих корнях. И вот еще что мне вспоминалось при чтении фраз «Голой меди», завораживающих своим трансовым ритмом: «Между собакой и волком» Саши Соколова. Этот осторожный и вместе опасный ритм не спутаешь ни с чем! «Я, хоть Вы меня, вероятно, и не признаете, гражданин, тоже самое, пожилой и для данных мест сравнительно посторонний, но поскольку точильщик, постольку точу ножи-ножницы, и с панталыку меня вряд ли, пожалуй, сбить, пусть я с первого взгляда и совершенный культяп» (Саша Соколов). — «В багаже, на самом дне чемодана, будет лежать узкий и длинный нож, будет ждать» (А. Бычков).

Теперь о самом главном — о снах. В «Голой меди» есть и работа снов, и работа со снами. Сны живут сами по себе, они, как некоторые виды животных, не приручаются. Но взаимодействие с ними возможно. И если убрать с плаката этот манкий девиз о гибели и спасении в языке, то плакат исчезнет, а на его месте возникнет нечто, что необходимо для героя именно в данный момент пространства-времени: пустыня с четырьмя джипами, кинозал с одетыми парадно людьми или лодка в океане с трупом гуру Веелмана (Ваала? Не Евгений Головин ли?). А сны в родстве с совестью. Они, кажется, довольно близкие родственники. Впрочем, о совести в приличном обществе теперь не говорят.