Кирилл Ямщиков ‖ Двойницы вздоха

Рассказывать о книжке с рисунками, не показывая этих самых рисунков — то же, пожалуй, что напевать полнолуние. Тщетная затея. «Небылицы Лукоморья» многое берут от графики, и, конечно, уяснить авторский подход к мифическому, сакральному можно здесь только при гармоническом конфликте фабулы и иллюстрации. Но я предложу другое: взглянуть, осознавая тщетность разрыва, на живопись предлагаемого текста, благо есть что разглядывать. Поэт и художник Сергей Ивкин осуществил «современный поэтический пересказ» четырнадцати легендарных сюжетов, через которые этническое и эстетическое многообразие России предстаёт очень зримо.

Помимо того, что перед нами занятный, амбициозный художественный эксперимент, перед нами ещё и краеведческое изыскание, работа с деликатным материалом. Как сказано в предисловии редактором, Евгением Ивановым, «этот оригинальный книжный проект задуман и осуществлён творческой группой его коллег (Ивкина — К. Я.) в той же библиотеке». Речь о Свердловской областной научной библиотеке имени В. Г. Белинского, под эгидой которой издание и осуществлено. Автором идеи, в частности, является Елена Соловьёва, руководитель отдела культурных программ. Артельный труд — увы, практически забытая сегодня практика искусства.

Предания каких народов изложены книгой? Русского, татарского, башкирского, марийского, мокшанского, удмуртского, коми, манси, якутского, бурятского, чеченского, ингушского, дагестанского, адыгского, осетинского. Более чем масштабно — с учётом малого объёма и чрезвычайной плотности нарратива. Можно сказать — оксюмороном — что Ивкин составляет эпическую мозаику, выкладывает цветные витражи той синергии, что и определяет сложность понимания места, его географическую и ментальную протяжённость. Таково антропологическое, во многом прикладное чародейство — объяснить гений народа через его же фундаментальные мифологемы.

Думаю, поэтому стихотворные пересказы Ивкина воспринимаются прежде всего на взгляд, вещественно, поскольку утверждены в рисунке и из рисунка отчасти произрастают. Комбинаторные ритмы — элегантные строительные конструкции. Мне нравится глубина версификации и её инженерная подкладка, тот винтажный романтизм, что доступен уму хорошего стилизатора. Однако Ивкин не останавливается внутри имитационных механизмов, а, подходя вплотную к теме и сюжету, переносит их в любопытную плоскость остранения, делает одновременно и ближе сегодняшнему читателю, и вместе с тем лишает рамок сиюминутного.

Вот, положим, от привычного балладного нерва, реализованного в «Защитнице народов Ирге» (наглядный пример местной виртуозности) мы спокойно можем перейти к бродско-ленинградскому расшатанному метру, твёрдой недосказанности, что обрисовывает «Собака спрашивает»:

И колосья зрели, что косы жниц:
от земли до неба сверкали зёрна.
Человек перед богом не падал ниц,
просто не был странником беспризорным,
не касались слёзы его ресниц.

Это почти рассказ без дополнений — вкруг костра, близ уха, наедине. «Колыбельная Трескового мыса» (1975), изменившая целеполагание («и время шло на запад, точно к себе домой, выпачкав платье тьмой»). Я бы сказал, что главенствующая у Ивкина интонация — уверенная, завершающая простота, которая, разумеется, таковой не является. Переломы версификации с готовностью выходить за контексты, казаться и предсказуемым («поём», «вдвоём»), и необычайно точным, без пяти минут акмеистом («сосна, чья вершина на солнце горит, на снежные смотрит края»), и, снова, откровенно игровым, разбирающим смыслы, звучания и начертания (переносные составные рифмы, разговорность, болтанка штилей):

А без хвоста не сохранить баланс
(когда душа летит) на повороте,
не увидать, что думают про вас,
не показать в ответ, мол, всё вы врёте,
не отогнать осу, не обмахнуть
от зноя задохнувшуюся спину,
не порулить, чтоб не пойти по дну
извилистой реки на середине.

Фрагмент стихотворения «Выбор хвоста», посвящённого мифологии коми. Регуляторная гибкость Валерия Брюсова — потому что сначала нам представлены «затейник Ен и шелапут Омёль», но уже за поворотом ждут вагиновские абстракты, форма за пределами содержания: «вбирала глину пластика имён, свет Солнца гладил особей по спинам». Комбинаторный эстетизм. Он мне и нравится по существу, по характеру своему — Ивкин живо подходит к народной стихии. Это повествовательная, с разбегом, поэзия культурных обыкновений — её увлекательно наблюдать в последовательности разворота, манифестации, step by step.

«Плач Чёрного баклана», к примеру, решён верлибром, этаким стилизованным подстрочником (а ведь мелодическая специфика перевода, буквальность его до сих пор кажется неразгаданной, даже, наверное, нетронутой), хотя лично я вижу стихотворение в прозе, вспышку, озарение. Да, это всё ещё наследование корневым голосам, подражание им, но через подобное сближение Ивкин проводит ещё более внятную — убедительную в намерениях — стилевую дистанцию. Он подходит к той возможности фольклора, народного разумения, за которой сплошные туманы и перемена мест осадков. За которой — фантазия об Истории.

Стихотворения книги принципиально несхожи, и в несхожести этой синхроничны. То есть — вопрос культурного, мифологического, этнического разнообразия этим же фактором и решён, преобразован в густой полилог. Хотя, сдаётся мне, иногда эта нота антропологии — объяснения с читателем, погружения его в контекст, — ощущается несколько топорной, нарочитой (изобилие имён, мест, явлений, понятий), но, опять же, как миновать конкретику, если твой проект и нацелен на разъяснение? У книги более чем понятная культурная задача. С этой задачей книга справляется. Предлагая — по пути — множество загадок, шкатулок, секретов и ловкостей. Что лишь сильнее подчёркивает авторское послесловие, —исполненное за рамками повествования, выглядящее незамутнённой романтической водой (да и с посвящением!):

«Как нам велели пчёлы Персефоны»,
возьми из недр моего смартфона
мороз и солнце, пение цикад,
морскую пену, золотую рощу,
парк царскосельский, городскую площадь,
согласное гудение цитат.

Перемешались горе и прозренье.
Возьми на радость птичье оперенье —
летит зегзицей добрая строка.
Стихи и песни, голоса и фото…
Моление за ближнего — работа.
Небесный плат родного языка.

Ивкинские практики языкового обогащения заостряют настроение книги, которая долго убеждает нас в концептуальности, научности, культурной всеобщности. Но вот мы достигаем финала, и оказывается, что это не просто работа на созидание разностей, но и личное, персональное высказывание, работа, ни на секунду не забывающаяся в минутах, не думающая о них свысока. Тут очевидно мифологичны «недра смартфона», и полифония карнавала не заискивает, а, напротив, предлагает уже исторический взгляд на современность; предлагает улиссовскую прогулку вдоль Дублина, бесконечную Одиссею длиной в один солнечный день.

То же самое выказывают и переиначенные «мороз и солнце, пение цикад», сразу же объясняющиеся поэтом как «согласное гудение цитат», перекрёсток взаимодействий. Книга, собранная из богатейшей стихии, из корней и почвы, не может стоять в сторонке, пылиться экспонатом. Это игровая, весёлая, ярая и юркая работа по согласию со временем — либо очень далеко от нас стоящим, либо, наоборот, располагающимся так близко, что делается неуютно, застенчиво. Финальное посвящение запирает книгу и вместе с тем открывает нас обновлённому пониманию: времени и места, чувства двух этих глобальных категорий.

Ещё мне нравится, что посвящение расположено следом за «Помощью Святого Николая», текстом-итогом, которым фактически и кончается сама книга, именно что заветные «Небылицы Лукоморья». А почему всё-таки небылицы? Да потому что производные сказки, края действительного и вымышленного, то есть края нашего плодородного сознания, где сойтись может всякое. Работа Сергея Ивкина, благородный и интригующий эксперимент, довольно быстро перестаёт восприниматься в оковах заданной концепции и увлекает без остатка, сама по себе, поскольку в ней заложено искреннее, воздушное, приподымающее чувство, и трудно найти что-то дороже искренности — в те часы, когда все уже над всем пошутили.

«“Как в покои введут сёстры-братья,
грех положенный с ней не твори.
Заключи её крепко в объятья —
и проснёшься в предместье Твери”».
Музыкант струны звонкие выдрал.
Согласился на свадьбу, а там —
открываются глазоньки: выдра
теребит его мокрый кафтан».

Я уверен, что карнавальная, мистериальная, игровая и дворовая книга Сергея Ивкина придётся по душе многим. И будут эти многие разны, как разны в своих обыкновениях предания и легенды старины далёкой, предуведомляющие наше странное, околёсное, диковинное настоящее.