Александр Чанцев ‖ Новая альтернативная?

Георгий Паксютов, японист, молодой автор трех уже романов и философских работ, написал — стандартный сейчас будет зачин, но иначе и не скажешь — необычный роман. Начать с того, что он о Курте Геделе. Великий австрийский логик, математик, в траектории своей мысли уходивший в философские и даже теологические области, да, но для многих ли сейчас у нас он актуален? А вот для Паксютова весьма важен. Потому что он не только получил в Германии приз за эссе о философии Геделя, но и в своей книге — поселил Геделя в СССР!

Это, надо на всякий случай сказать, допущение. Сам Гедель, родившийся в чешском Брно, покинул Европу после прихода к власти фашистов, работал в Принстоне. И страдал усилившимися к концу жизни — ударами для него было все, смерть коллеги по Венскому кружку на бывшей родине или кончина Эйнштейна, его близкого друга, уже в Америке — психическими заболеваниями. Попадал с депрессиями в клиники, боялся отравления то боевыми газами (удалил из своего дома отопление и холодильник), то просто ядами (и фактически уморил себя голодом, как Симона Вейль). Самое известное его достижение — сформулированная и доказанная теорема о неполноте [1]. Развитие им общей теории относительности теоретически позволяет перемещения во времени. А так интересовался, заходил в разные области — то (на собеседовании для получения гражданства!) доказывал, что конституция США допускает установление диктатуры, то обосновывал существование Бога. Эксцентричный гений, все понятно. Но все ли?

И в книге он склоняется вдруг к тому, чтобы, после выступления в МГУ, куда был приглашен, принять и следующее приглашение — поработать над одним проектом в Москве и вообще остаться там в дальнейшем. Материальная база и прочие условия были, разумеется, и в Принстоне, но вот настоящего интереса к его мысли уже не было, а здесь, у русских, он его чувствует, как и — не сразу, конечно, по прошествии лет — что это его истинный дом. «Я тоскую по дому. Это не Вена и не Брюнн, а место, где меня понимают, и я не чувствую себя чужим. Где люди не жестоки и не холодны, где ценится честный труд; где быт устроен, и не в забвении святыня. Где находится это место? — на пересечении мечты и реальности — на Востоке моей души».

И он живет и очень плодотворно работает в СССР до самой смерти. Ходит, его зовут, на «Рублева» Тарковского, «Гамлета» с Высоцким, своеобразно все это описывает. У него появляются коллеги, друзья и ученики — сложным по началу отношениям с самым значимым из его учеников посвящена одна из линий книги. Он наслаждается прогулками, при всей своей нелюдимости, и общением с немногими теми, с кем он сблизился. Он, в конце концов, живет на даче у своего коллеги. Смотрит на все с удивлением, изучающе, но и с симпатией большой.

Более того, он работает над советской компьютерной программой. И пусть ее — напоминающей в прозрениях ученых нынешний ИИ (когда-нибудь ЭВМ смогут писать книги вместо писателей! — Да ладно, такого уж никогда не будет!) — все же было сворачивают. Гедель, которого привлекают консультантом по многим вопросам, оказывается ответственен за успехи страны в космонавтике, экономическом планировании (на сцену ненадолго выходит Канторович), во многом еще чем.

Интересный поворот, правда? Мы хорошо помним взрыв альтернативных книг в 90-е и нулевые, от «Укуса ангела» Крусанова и «Сорока лет Чанчжоэ» Липскерова до всяческих историй о попаданцах. Можно было бы сказать, будь подобных книг хотя бы чуть больше, что альтернативная история опять начала волновать писательские и читательские умы. Вот всякие изящные стилизации вроде книг Водолазкина и Соболева, лишенные, если уж на духу, чего-либо сверх. Вот был «Китаист» Чижовой про иные исходы геополитических схваток ХХ века, а недавно «Табия тридцать два» Конакова о том же в пределе. А в самом последнем на сегодняшний день романе Пелевина «Возвращение Синей бороды» не только дается совсем другая трактовка истории Эпштейна, но и сюжетным драйвером выступают, внимание, как раз путешествия во времени, научно обоснованные почти в том же ключе, что и в «Геделе в России»…

С нашим же Геделем в Советском Союзе все очень непонятно. Может, все это игры его слишком вольного, больного, если уж с общепринятой точки зрения, разума. А может, вообще все сочинил некий Бруно в сумасшедшем доме, милый фантазер и писатель-неудачник, от которого рукопись Геделя и попадает к рассказчику. А от того рассказчика к другому — здесь вообще все упаковано в несколько слоев, раскрывающихся и таящих что-то внутри, как та матрешка в виде олимпийского Мишки, что дарит Гедель своему старшему брату, навестившему его во время московской Олимпиады.

Но уже пришла пора сказать о тоне книги. Он, крайне спокойный, безличный даже, отчасти стилизованный, можно было бы предположить, под советский нарратив таких позитивных, в меру воодушевленных репортажей, — он спасает все. Как и очень неспешное, в духе артхаусных фильмов, развитие книги: ждешь какого-то конфликта с КГБ ли, с ФБР ли, случиться что-то должно, в воздухе напряжение, как перед грозой. А тут идет описание любительского футбольного матча на Ленгорах между студентами и преподавателями. Или вкус «Колы» и «Байкала» персонажи сравнительно обсуждают. И это хорошо и правильно. Потому что я легко могу предположить, что иного писателя, работай он с таким сюжетом, потянуло бы в разные области — экспрессионистской исповеди «сияния чистого разума», бодрого реваншизма, крутого политического триллера…

Здесь же нет, прошел автор, как по густо минному полю, мимо этих соблазнов. И когда он так, абсолютно без надрыва, но спокойно и знающе строит свое повествование, то ему, несмотря ни на что, веришь. Что СССР как-то тихо, благодаря не стахановским смертоносным прорывам, а долгой работе и планированию умных, радеющих за страну и научные, гуманистические идеалы людей, свернул на определенном этапе куда-то именно что туда. ВПК становится постепенно меньше, а свободного рынка — больше: нет, не дикого капиталистического, а просто допускающего частный заработок и инициативу в рамках общегосударственной дальней плановой экономики. И свободы появились постепенно так, что и креститься можно, а в его научном институте Геделю разрешают публикацию его итоговой философской работы, где он с помощью логики выдвигает железно обоснованное онтологическое доказательство в пользу существования Бога.

Какой-то очень правильной логикой в романном мире вообще мотивировано все — от человеческих отношений до пути страны. Без роскоши, но достойно пусть люди живут, им все условия для работы, а у них и глаза горят от того, что могут своим делом заниматься, хоть в высших математических сферах на кафедре, хоть в школе на уроках, хоть на своем приусадебном участке… Да, это уже не альтернативная история, а утопия практически. Эх, было бы оно так! Увы, было только примерно похожее — в  «СССР™» Идиатуллина.

Это, если получается зайти в авторский замысел, не менее сложный и герметичный, чем мысль Геделя, для Георгия Паксютова важно, кажется. Но, думается мне еще, важнее и другой, более генеральный посыл. Ведь, как о некоторых героях Достоевского говорится, «он мысль имеет». Особую такую.

Здесь надо сказать о мини-сюжете книги. И это даже спойлером не будет, потому что мелькнет и сгинет, никаких шпионских историй и прочего Дэна Брауна автор прописывать желания отнюдь не имеет. Так вот мелькает тут один персонаж — очень легко допустить, что в травмированном сознании Геделя и мелькает, да. Такой, если определять, представитель боевой фракции мирового сциентического лобби, слуга его международного заговора. «Мы добиваемся того, чтобы наука разобщала людей, а не объединяла в поиске Истины; чтобы она служила созданию жестоких орудий, инструментов для насилия над природой и человеком. Хиросима и Нагасаки — наш успех, хотя мы сперва нацеливались на Киото… Мы добиваемся того, чтобы технический прогресс вел к деградации культуры и угасанию нравственности, к примату мировоззрения, согласно которому жизнь — война всех против всех. О, нам многое удалось за последние десятилетия, а скоро удастся куда больше! Пока мы определяем границу реального, за ее пределами люди могут чувствовать себя свободными, могут расслабится, очистить голову от лишних забот».

А вот Гедель — и близкие ему по мировоззрению люди — хочет иной границы реальности, хочет — саму реальность иной бы. В своей философии, которую Гедель называет «рационалистической, идеалистической, оптимистической и теологической», он именно что стремится соединить ум и дух. Когда для материализма «все живое на самом деле мертвое», для него во всем бытийствующем есть живые монады (божий промысел?), и даже камень «имеет опыт». Он верит, что «реализуя замысел Бога о себе — то есть свою собственную истину — ты приобщаешься беспредельной свободы Создателя миров. Высшая свобода — это творчество, а творчество требует самоограничения, подчас болезненного, что может подтвердить каждая мать».

Эти же векторы уводят роман не в смутные, хоть и любопытные, жанровые области альтернативной истории, но в сферы размышлений об альтернативе гораздо более глобальной — об альтернативной не истории, но реальности. Мысль эта, разумеется, спроецирована в будущее.

И, опять же, все это дается абсолютно не в интонациях проповеди, открытия или трактата, упакованного в прозу, даже — не совсем как главный идеальный посыл, к которому подводит развитие мысли Геделя и книги. Это так, вообще впроброс почти дается. Малое в большом — на идею о той же самозанятости, скажем, Геделя натолкнула беседа с дачным алкоголиком, у того золотые руки и характер добрый, он все всем чинит и строит, но платить частному человеку запрещает государство, вот и отдариваются все бутылками — а большое в малом. И сам Гедель в своих записках гораздо больше времени уделяет воспоминаниям об умершей жене, чтению книг Раечка, дочке его ученика Бориса, и совместному походу на каток, тому вечеру, который он хотел бы запомнить навсегда.

_________________
[1] Интересно, как фигура Геделя и эта теорема стала актуальной для наших писателей — она упоминается в романе о гениальном математике Лена Андреевского «Танька» (2026).

Фото: Сергей Каревский