Если приходится прервать чтение, эффект такой, будто ты крепко спал, а тебя резко разбудили. Но когда возвращаешься к книге, делаешь это легко, словно внутри нее куда комфортнее и привычнее, чем снаружи.
Если приходится прервать чтение, эффект такой, будто ты крепко спал, а тебя резко разбудили. Но когда возвращаешься к книге, делаешь это легко, словно внутри нее куда комфортнее и привычнее, чем снаружи.
Говорили, что ручное производство бархата губительно для легких, и среди рабочих мануфактуры было много туберкулезных, и таким путем смертельная болезнь, жадно удерживаемая порами лионского чуда…
Текст перестаёт текст быть нарративом, рассуждением, назиданием — и становится стихом. Да ещё так долго шли за всем этим, а в конце итог не нов: «Все вопросы остаются без ответов»… Возможно, смысл растёт с каждым новым человеком, который её прочтёт.
«ДиН» — детище Сибири, и в первую очередь — Красноярска, так что сибирский крен там не только осмысленен, но и красив. Но «ДиН» еще похож на таинственную шкатулку. Можно догадываться, что там — но наверняка не известно.
Чанцев живет и пишет так, будто этого узкого круга нет и не было. А было некое сообщество на некоей планете, до которого нужно донести красоту.
Самый слепой — самый ближний. Все эти события, малолетним свидетелем которых я зачем-то стала, только сейчас, спустя время, открываются передо мной.
Говорит чистая душа, душа Мандельштама, отделившаяся от тела…
Здесь все из жизнеутверждений, и особенно это «да», рефреном проходящее в конце.
А договариваются ли между собой снежинки, как им быть уникальными, падая на вашу варежку?
Захотелось понять, почему стихи, написанные более полувека назад, стали непроходными вновь.