Думается, несмотря на множество несогласий, такая ревизия и встряска литературной жизни, какая дана и в этих статьях, и в материалах самых строгих арионовских критиков, — не только полезна, но и необходима.
Думается, несмотря на множество несогласий, такая ревизия и встряска литературной жизни, какая дана и в этих статьях, и в материалах самых строгих арионовских критиков, — не только полезна, но и необходима.
Человеку во все времена хотелось взглянуть на происходящее в другой реальности. Она хоть и другая, но тоже ведь реальность. Влекло, конечно, не каждого: все-таки страшновато. Кроме того, не похвалят соседи и начальство, если узнают о подобных путешествиях.
Высшая мера, убийство как часть рабочей рутины, служит камертоном, лакмусовой бумажкой: кого-то это ужасает, но человек смиряется и привыкает; у кого-то не вызывает никаких эмоций, просто служба, ничего личного; кто-то считает, что заслужил такую судьбу как наказание и искупление вины за проступок, совершенный в прошлом.
Да, даже в своих не самых лучших тексах Тэффи не теряет остроту взгляда и умение находить вокруг смешное и характерное. Наоборот, кажется её взгляд становится только внимательней, но вместе с тем злее и сентиментальней. В её улыбке проявились та капелька крови, над которой она раньше подшучивала.
Перевод с англ. Ирины Машинской Иэну без этой путаницы ила
Но есть случаи куда более грустные. Анненский: гений, выпустивший при жизни единственный сборник под псевдонимом «Ник. Т-о». Айзенштадт (Блаженный): поэт редкостного таланта, считавшийся полубезумным чудаком почти до смерти.
Кто явится нам на перепутье? Собственным умом проложивший себе путь в жизни, но доверившийся лишь гвардейскому штыку? Исчадие мундирского просвещения? Или тот, о ком нельзя найти ни слова правды? В чьих поступках лжи так много было?
Это птичье чёткое зрение, когда сложная линза обмана учит видеть вещи, какие они есть на самом деле. И это парадокс — как внезапная перемена движения на горном серпантине.
Победа остаётся за сохранением, а не деконструкцией, которой в этих вещах не наблюдается. Вынужденность полноты высказывания начинает довлеть над сказуемым, и дыхание поэта перестает быть точкой сборки.
По поводу авторской игры. Евгений Волков словно говорит нам — я вам тут кого хошь вкручу, впишу и зарифмую — Навуходоносора, Нефертити, … Богов, героев, преступников и обормотов с оборотнями… Напомню о тщетности попытки Дедала и Икара…