Опыт прочтения сборника прозы Каринэ Арутюновой «Два Авраама» (издательство «Книга Сефер», 2024 г.) Опущу свой взгляд, чтоб руками Камня поровну всем отмерить, И пойму: если птица сядет на камень, На мгновение он забудет смерть. В. Гандельсман, «Маленькие местечковые трагедии» Открыв однажды для себя прозу Каринэ Арутюновой, я с нетерпением ждала этой книги. Книги о самых скорбных страницах трагедии и
Но есть случаи куда более грустные. Анненский: гений, выпустивший при жизни единственный сборник под псевдонимом «Ник. Т-о». Айзенштадт (Блаженный): поэт редкостного таланта, считавшийся полубезумным чудаком почти до смерти.
Кто явится нам на перепутье? Собственным умом проложивший себе путь в жизни, но доверившийся лишь гвардейскому штыку? Исчадие мундирского просвещения? Или тот, о ком нельзя найти ни слова правды? В чьих поступках лжи так много было?
Это птичье чёткое зрение, когда сложная линза обмана учит видеть вещи, какие они есть на самом деле. И это парадокс — как внезапная перемена движения на горном серпантине.
Ветра не было, а яблоки падали и падали. Вымытые банки сушились на ветках старой яблони, и казалось, что золотые шары, как и яблоки, внутри. Яблоки, падая, шлепали, как бобры на реке, по днищам лодок.
Остается смотреть вокруг. Россыпи света золотят кроны деревьев, гладят курчавые шапки. Вокруг бесконечность. Где-то далеко сонные селенья, а здесь — ни души, притихшее море и горы-жемчуга.
Еще немного и мы увидим тропинку вдоль ручья.
Медвежонок Мика столкнулся с ёжиком нос в нос. Мику было не до ёжика, он нёс большую бочку с мёдом. Но, увидевши у ёжика банку, поинтересовался, что в ней: а вдруг мёд!
«Средняя продолжительность жизни» ― роман как бы дебютный, но в то же время отчётливо восемнадцатый; чувствуешь крепкую руку и взгляд до того пристальный, что огнеопасный. Впрочем, легко объяснить: Максим Семеляк пишет литературу вот уже более двадцати лет,..
Победа остаётся за сохранением, а не деконструкцией, которой в этих вещах не наблюдается. Вынужденность полноты высказывания начинает довлеть над сказуемым, и дыхание поэта перестает быть точкой сборки.
Он — пассивный воин. Интимные послания зашифрованы, проговорены путанным языком, словно есть стыд, неловкость, непризнание самого себя вот таким, чувствующим и позволяющим себе это делать.
