рассказ
Памяти Т. М. Горичевой
Паша Техник будет в раю!
Рай же для слабых и безвольных, а не жестоковыйных ледоходов. Тем и так хорошо.
Ходит дурачок по раю.
Душа не стареет, только тело и жизнь вокруг. Потому и старики с удовольствием поиграли бы в песочнице. А какие-то дурацкие взрослые.
На даче или лежу читаю, или хожу вожусь в саду. Лежать нельзя — давление, ходить тоже — клещи, уже цапал. Как ловко лишают всего, обрезают. Чтобы ты остался один на один — с чем?
Прогресс как гармонизация, утончение, может быть, усложнение? Прогресс как банализация. Тотальная банализация на смену тотальной мобилизации Юнгера.
Водоросли лежат на песке как перепутанные бурые от высохшей крови вены.
В детстве ловили бабочек, жуков, стрекоз. Сейчас за лето ни одной стрекозы, бабочек и пчел даже нет. Но много ядовитых испанских слизней и энцефалитных клещей.
Розы в питомниках накаченные, как красавицы с Патриков, с перепутанными, как у младенцев в роддоме, бирками.
Суры РЭБа.
Наконец-то понял, на кого похож Владимир Казаков — на стихи Константина Вагинова!
Раньше люди умели создавать камни, сейчас — пластмассу.
Эти испанские слизни, которых мама так и называет гастарбайтерами и пришельцами, действительно они. Любят забираться на фундамент, крыльцо и просто вертикальные стены дома в сайдинге. Нечего им там поесть, негде укрыться, а ведь лезут. Передать шифровку своим на Марс?
Куст почернел, и навозные кучи
Гуще окрашивают полотно.
Юное время падает с кручи.
(Рильке. Сонеты к Орфею)
Медленное сердце перламутра.
ИИ — это очень страшно, но и хорошо. Когда необходимость в обучении, мышлении и работе, делегированных машинному разуму, полностью отпадет, люди, конкурируя с ИИ и друг с другом в тех областях, где еще могут его превзойти, начнут творить. И сотворить им придется нечто качественно новое.
От френдов вместо друзей до аватара вместо я гораздо быстрее.
Если в прошлом болезни уменьшали (удаленный орган, конечность, худоба), то в будущем будут люди пальмы и кусты с разросшимися органами, населенными колониями инфекций и депрессиями-неврозами. Ведь все, от молекулярного уровня до электроколебаний чувств в мозгу, будет обладать правами субъектности. И я уж не говорю про 3D-тату.
Слишком большая Вселенная, чтобы найти в ней место. Как нащупать убежавший куда-то тапочек у кровати в ночи. Человеческое сознание предназначалось изначально для гораздо меньших объемов обитаемого пространства (пещера, хижина, дом). А его выкинули если и не из рая, то из дома на улицу. Неохватываемость как тюрьма.
Искусство как загуститель смыслов, в обычной жизни болтающихся так же толково, как муха о стекло и ночная бабочка о лампу. Настоящее же искусство — догадка о стекле и лампе.
Участок на даче зарос и одичал не без косы и секатора, но без любовного взгляда на розы. А ночью все розы белые, как на снимке негатив от тьмы.
В розы растворимые удобрения, от них — растворимое блаженство.
Когда на даче из всех звуков — шелест трения ветки жасмина о стену дома, из всей тяжести — горстка лучей солнца.
От ишемии и деменции отмирают участки головного мозга, не предсказать. Я — так привык, что мама крайне рациональна, логична. Мама в юности могла раз прочесть книгу на английском и запомнить на всю жизнь, студенты завидовали на экзаменах, сейчас — «скажи мне еще раз» — забывает, что сказал вчера, и обижается, «ты не говорил». Окна то нужно открывать («У меня ишемия, не поступает почти половина кислорода в кровь!»), то держать закрытыми («Заморозить меня хочешь, я и так вечно простуженная из-за тебя!»). И эти горькие и сладкие старческие обиды, как слезы детей.
Тут на даче не выход из зоны комфорта, а максимальный заход в. Так, что и писать ничего не нужно.
Почему осуждают зависимых? Потому что они независимы. Ушел в другой (свой) мир, бросил этот. Собой и оплатив.
Сербы, хорваты, японцы и переводчики с этих языков лайкают дачные фото. Мягкая дачная сила.
Целана еще можно разобрать на кубики смыслов и образов, Соснору — нет. А так — маленькая лицемерная поэзия тихой сапой вокруг наступает и саму себя отменяет.
Ветром снесло луну, облаком внесло. Луна — бпла.
Чуть содрать упаковочную обертку надежды, и — насколько же бессмысленно все это.
Идея спасения обречена. Кто был в аду, в рай сам себя не пустит. Частицы ада не вытряхнешь. Рай(он) = они. Побывавшему там никогда не выдать ожоги за загар.
На чердаке гремит гром. Из лампочек вылетают молнии.
Позвонил Горичевой (кликает — так общается — каждый день). Подошла женщина, не она одна. Плохо себя чувствует, плохо. Ноги болят, лечат — сна лишилась. Много чего болит. Вот священник придет соборовать, а она в таком виде. Сказала, что рада очень, что приехала, да, очень рада, там совсем немилосердно было, эта среда русской иммиграции еще. Заходите (передавала и через Нину), прощу же ей такой вид. Не очень нам общаться удалось, а хотела бы быть друзьями. Ну конечно же, конечно. К ней же заходят, не брошена? Да, но фильтрует общение, к сожалению, и долго не может. Но все равно так я и многие рады, что приехала. Да, очень тяжело было, через Турцию, в бизнес-классе впервые. Заходить. Может быть, что-то почитать принесу, не знает сейчас что читать хорошего. Я, что с Ниной иногда общаемся, такая хорошая. Да, очень светлая, всегда поможет. И что-то про меня рассказывала. Такой гений я. О, кажется, священник идет. Прощался. Она — храни Вас Господь. Я, не такой воцерковленный, должен был что-то сказать, но пробормотал более мирское. Почему всех — ее, Останина– на излете узнал? И вот то, что раньше не очень всегда ценил (вся эта советских времен литература), и было бы моей средой?
Лайкнула после звонка еще два раза. Испугался уже, что все худо. Но и посты все залайкала. Ок, все же в радости, а не в горе.
Один небольшой совет тем писателям, кто любит ныть и выть, что критиков нет, про них не пишут и вообще замалчивают. Пишите лучше.
Средство против испанских слизней утверждает, что их генетическая память запретит и следующим поколениям посещать опасный участок. Как в «Стае» Шетцинга, где не личная с нуля, а коллективная издревле память была у параллельной человечеству высшей расы.
Идти рано утром по дачным улицам, когда здесь еще только едущие на работу таджики, несколько собачников, две старушки и один, выбивающийся, бегун. Идти по этим улицам в октябре, когда осенним дождем смоет и их. Вечно умирать под снегом, что станет вешним ручьем.
Мама: почему их там (пальцем на небо) не отпускают хотя бы на каникулы? Я так скучаю по моим бабушкам. Бабе Мане показать, как тут все на даче, с бабой Аней просто обо всем поговорить.
Тем, кто уходит от нас, лучше: они просто засыпают, а нам вечно видеть их во снах.
Моя мама в виде маленькой девочки открывала дверь.
Горят наши окна, горят.
Звонил дачный рабочий Миша с заработков в Чехии. На конвейерном производстве в сборочных цехах «Тойоты», смена 12 часов, +30 на улице и +50 внутри. «Ну ничего, они двери открывают и на перерывы выпускают… а в ночную смену так и вообще хорошо…» Вот он, тот оскал капитализма, который изображала советская пропаганда, оказавшаяся не пропагандой, но это уже никого не волнует.
Вешаться — вывалившийся язык и исход гуморов — неэстетично. Но задушить голову, которая это все думает и все в жизни сделала не так, — так заманчиво.
Заметил, что радуга на даче появляется всегда в одной и той же стороне. Там они растут, там их грибница-радуница?
Есть ли более достойное занятие, чем наблюдение за облаками? Бойкие послы неба, они объявляют.
Первопринцип жизни — избавиться от диктата жизни. Ведь «бытие — это ближайшее» (Хайдеггер).
Безразмерная ночь август садит астры и георгины на небе колеса созвездий трясутся в канавах и в выбоины падает камешек что вернется когда. Нам нужна это ночь без остатка.
После ливня вылезли откуда-то тысяча комаров. В дом набились, в комнате просто воздух гудел под потолком. Но! Никто не укусил ни разу. Видимо, были благодарны не за кровь, а за кров.
На могилу бабушки и дедушки так никто и не пришел. Да, в последние годы, в болезнях и горе после смерти сына, никого не хотели видеть, ни с кем не общались. С годами вообще на себе замкнулись. Да, 90 лет — мало кто из друзей дожил тоже, а, дожив, в состоянии бы был. Семья сына — не общались после его смерти (в которой она во многом и виновата). Семья дочери, моей мамы, она и я — вот и все. Все. Каков же смысл этих 90 лет жизни, каков он вообще?
Иногда, очень редко, приснится хороший сон, и освещает день светом несбыточного.
Умру, начну опять с начала, и повторится все как встарь.
Ночью я плакал, а утром вставал и улыбался ей, говорил, что все хорошо. Ведь я же сам не верил в конец.
«Бедные-несчастные» Йоргоса Лантимоса. Героиня — Франкенштейн, первый человек, Каспар, Кандид, естественный человек, Галатея и учащая слова и манеры Элиза Дулиттл, голем, созданный не вложением записки, но другого мозга, запущенного потом электрическим разрядом, как в «Метрополисе» (создатели не поскупились на сноп ассоциаций), То, что новый киборг (новый и старый — на дворе вроде будущее, но в стимпанковских тонах) — красотка, придает новые обертоны старому мифу — с явным эмансипированным, феминистским душком. Она бросается исследовать мир. Белла — это Будда, сбежавший из замка отца своего (ее отца и зовут Господом) и узнавший о несчастьях людей (и у нее было другое имя до, как Гаутама, а нынешнее созвучно, е на у, а double ll на двойное д только заменить). Но, несмотря на обилие религиозных ассоциаций, она идет путем тела, а не духа. Устраивается в публичный дом (из нужды — и интереса и жажды), проповедует было социализм, решает стать врачом (мирской путь помощи несчастным). Ева, а скорее Лилит со сменяющимися Адамами. И тут опять появляется под конец в кадре ее отец: сумасшедший хирург, оживляющий трупы, сам насквозь больной, после каждой еды выпускающий большой шар отрыжки изо рта. Порождающий миры, но не гармонии, а хаоса: и он из-за проблем с внутренними органами, и на фоне лучшего вида Лиссабона Беллу тошнит. Творение из мертвого (трупов) и мертвого. И вот в последнем кадре бывший муж Беллы лоботомирован и превращен в козла. В Эдемском саду Господа вообще бегает множество созданных им животных — босхианские гибриды гуся и свиньи и прочие креатуры-монстры. Несмотря на отработку всей повестки (лучшая подруга и мудрый советчик — чернокожие, худшие враги — белые патриархальные мужчины), фильм подспудно показывает, к чему приведут тела, из которых вырезали дух? Кстати, Беллу-2 решили не наделять шибким интеллектом и воспитывать строже — так, да, покойнее будет.
Тоска как сильный холод, забирается глубоко, сразу не выгнать, долго еще у маленькой старой печки греться и гореть.
Насколько интересно читать о литературной жизни — воспоминания об Агееве, мемуары Черных, книгу Кутенкова — настолько неинтересно в ней участвовать самому.
Уже знаю это, что когда умирает хороший человек, он и после смерти, смертью хорошее приносит. Женя Соминский (Чижов). С кем-то из общих друзей тепло поговорили. Сделал (в худших традициях личный, на мемуар сил не было) пост. Лайкнули те, с кем, думал, в ссоре идеологической и ничего общего, новые афрендили и подписались. Привел вместо себя новых людей.
«Август. Солнце совсем не щадит траву.
Пчелы прячут в шершавых спинах мед.
Кто переживет август, тот не умрет.
Я переживу август и не умру».
Заказал библиографическую книгу, 1963 года. Взял, ищу закладку, одновременно листая. И в книге — засушенный листок. Кем, когда, для кого.
Люди, такие хрупкие батарейки, каждую ночь питающиеся от небытия.
(Первая книга после Жени) «Кумби» (один из героев тонет) и «Странник и время» Геннадия Гора — об одном. В далеком будущем бессмертие технически достижимо, но трагично, не соположно с человеческой природой, поэтому люди отказались от него. Вместо этого они работают над проблемой памяти. «Я понимаю, что человек и время неразрывны». Растянуть память и жизнь до предела, но не заходить за черту вечности. «Граница, как доказывается в общей диалектике, и есть синтез того, что внутри границы, и того, что вне границы, — другими словами, бытия и небытия» (А. Лосев, «Хаос и структура»).
В смерти есть что-то грязное. Эта сладость запаха формалина и жирной кладбищенской земли. Отзвук вселенской неправильности в ней, неизлечимого слома. Разверстая могила, как гниющий шрам.
Ангелы небо жгут.
Нашел, кажется, единственного продолжателя стиля Владимира Казакова — это Ярослав Пархоменко в сборнике «Рисунок слепого». У дерева поставангарда разные ветви, эта — самая тонкая.
Видел уже в западном интернете фотографию собаки с заблеренным анусом. Не потому, что неприлично и экскременты выводит, а потому, что в нутро уводит, а все внутреннее пугает?
Очень интересно, что вчера о Гелианове НА предположила, что это обработанный ИИ. Писал о нем давеча, что все модное и актуальное у него, позавчера говорил Ире, что нахожу элементы какие-то, крошки своего (суфии и Берроуз из последней рубрики хотя бы и тему отклонения людей от мифа к техноцентризму из рубрики до), как и чужого (авторы цитируются в переводе Азаровой и Баскаковой, членов жюри премии, на которую он явно нацелен). Еще вчера говорил, что вот нет ощущения возраста автора и поколения его. Странное ощущение от прозы. Это и есть ИИ? Блеск чужого нечеловеческого — и слишком человеческого — очарования?
Мальчик рядом со мной в самолете. Из этой когорты провинциальных покорителей. Строящий из себя очень корпоративного (работник Роснефти, документ читал), крутого и продвинутого. Но не догадывается, как лучше убрать салфетку и стакан, а в Петербурге впервые и жадно смотрит в окно. За этот детский взгляд, от которого он избавится быстрее всего, можно многое простить.
Вот читаю мемуары Н. Черных о литжизни, ее вступление в и выступления. Время и персонажи не мои, но их, ее и время видишь — с полустрочки. А не один конструкт(ор) текста. Впрочем, сейчас так и пишут — про сборники современной поэзии еще раньше всего говорил, что это ИИ (в голове?), нанизывания конвенциональных строк без чувства, смысла и вообще человека за ним. Когда литература пишет саму себя, энтропия рекурсии.
Прилетел в Петербург, зайти к Горичевой. Звоню, она в больнице. Договариваюсь через Нину. Татьяна Михайловна ждет.
У входа провести встречает Наташа. Говорит, что все плохо. Два микроинсульта, нарушена речь, давление было 60 на 40.
Пришла Нина. Ира, обегав под дождем район, нашла-таки цветы. Сказала, что, ища, подняла голову — и там указатель морга был.
Зашли. Из палаты стажер выходил, сказал, 120 на 80.
ТМ очень рада мне. Совсем чуть-чуть путаясь о двух людях. А так речь тиха, слаба, но ясна.
Звонили ей при нас, Кузнецов и Симаков.
Мне почитать из книги. Потом селфи сняться (я-то собирался, но предлагать неудобно, а вот). Нина снимала. ТМ положила даже слабую руку на плечо.
Ее показывала, в синяках от анализов крови. Катетер в итоге вставили в шею. Говорил, что ничего, все пройдет быстро.
Перед фото попросила свои модные очки в красной оправе.
Где был, часто ли путешествую. Очень рада.
Ира чем занимается. Кого тут в Петербурге помнит из прежних поколений.
Читала Гельдерлина на немецком. Про сиделку — божья тварь… дурочка.
Между делом, но с определенным намеком и явным интересом — Не принесли (вина)? Нет, нас не пустили бы с. Да Вам и нельзя с таблетками. Согласилась.
(А так было бы — с Останиным в больнице пили кагор, прописанный ему для кроветворения, что ему понравилось даже больше содержимого — и в больнице, и вот стаканчики спросили-нашли, и вот все прежнее на миг вернулось.)
Я рядом сидел. Про Останина и сказал к слову. Она, что он не одобрял ее во времена «Опасно говорить о Боге»: и не то название, и продает (бестселлер) на Западе. Пробил осторожно и о Белом, хочет ли, не откажется. Так же тонко она, что не было у нее премии, а так множество их, а ПАБ бы на Западе распиарила.
Предлагала нам черничное пирожное, что принесли ей. Мы отказывались. Давайте хоть чай-кофе все выпьем.
Разговаривая, маленькими кусочками, но с удовольствием (рядом в тарелках эта больничная еда сохла) ела. Тончайшей, исхудавшей рукой. Так в последние годы совсем, до подростка, похудела моя бабушка. И еще маму вспомнил, как та очнулась после сильного наркоза, не узнавала ничего, подношу руку к глазам, а та как воробьиная лапка.
ТМ еще, что что всегда чудеса случаются. Правда, ей уже ничего не светит, даже всхлипа, не то что приключений.
И про приключения — с тихим смешком в свой же адрес — рассказывала. Как шла со спутником, бандиты напали, сумку отняли и убежали. Она — бежим за ними, он — бежим отсюда. «Больше я его видеть не хотела». Или как она загуливала в ресторане, а верный Павел ждал до утра ее проводить.
Книга Павле с нашим — лучшим, она всем говорила — интервью выйдет скоро на сербском.
Потом звонил Павел. Про лекарства. Она принимает сильнейший нейролептик. Мы уже пробили и переглянусь. Зачем? Совсем не может спать без (и, как потом выяснилось, еще во Франции ее врачи из «Скорой помощи» подсадили на).
На выставку авангарда хотела, вы меня только довезите.
Про в какие безумные журналы и проекты ее звали в 90-е.
Досидели до прихода сиделки и пошли. Главный вход уже закрыт, через какой-то черный выход, под крышей, грязно, где охранники у урн курят. Да, место для морга и всего этого сокрытого. Лил сильный дождь. Мы поехали в вечерний дом.
Где Котельническая против котельной.
Реалии дворика на Петроградке — пили два гастарбайтера, потом зашел глэм-реп мальчик и начал себя снимать.
Как так получается, что твой самый близкий человек, твоя мама, практически, очень сильно мне кажется, ненавидит тебя иногда и часто?
Да, трудная жизнь, сложный характер, да, почти инвалидность, да, временами депрессия из-за этого.
Но ведь я делаю все, что могу, для ее здоровья, настроения, чтобы ей было хорошо и немного легче.
Почему эти какие-то древние семейные счеты (от всей семьи остались мы двое), старые обиды, все мои грехи — и постоянная критика, не так я все, уколы в больное место, скандалы, ссоры, осуждение, все это и постоянно?
Почему нельзя жить в любви, заботе, ладно, нельзя, так просто тихо жить? Почему?
Да, мне часто не хватает терпения. Да, мы слишком близки всегда были. Да, видимо, нужно как-то научиться ни на что не обращать внимания, просто вообще никак (не могу). Что-то еще, не знаю, нужно сделать и изменить.
Это счеты с кровью мужа во мне, с которым она плохо развелась? Это зависть к тому, что ей «все трудно доставалась», а я успешнее в итоге? Это — что в конце концов?
Я не знаю всей этой психологии, и знать ее не хочу (всегда презирал, а, видимо, зря). Но все это так тяжело.
То, что нужно нести и удерживать, пока не упала и разбилась жизнь.
Зашел к Косте его ремонт на даче посмотреть, и — три сливы, что дед еще давал, показал. Сколько их тут еще, даже не спиленных, а сколько лет прошло.
Приехали на дачу и вызвал Хакима покосить, заросло все. Еще вскопать грядку под озимый чеснок и окучить ирисы. На следующий день пошел к Ольге, готов мой заказ — два крутых ириса и редкий пион. По дороге выкинул мусор, купил на рынке недостающих продуктов и сигарет (тут дешевле) впрок. На рынке поздоровался с Надеждой, приезжает торговать. Как мои бархатцы? Купите что-нибудь! А флоксы есть? Привезет, заказал по фото два сорта. О, как мне нравится любая активность тут, даже просто заказ воды, горной, минерализованной, привезут, соседи увидят, просто утвердит это наше тут прибывание, врастание, дачу утвердит. Хоть коготком на этой земле да зацепиться.
Братья Хакима Акбар и Аскер окучили розы, я рассыпал два вида удобрений. Взял «Человек, Бог и бессмертие», и тут же подглавка — «Смерть и розы». «Мертвые возвращались в прорастающие злаки, и можно считать, что они возвращались в весенние цветы, пробужденные от долгого сна мягким весенним ветерком. Они покоились под дерном».
Желтых листьев, как седины.
Капельницы переполнены снегом (Н. Азарова, «Онкология»).
Голод мыслей.
Купили в «Дарвине»: три вида астр, бересклет японский, гейдеру, азалию, лилейник. Сажая — вчера нашел проволоку медную и алюминиевую, сегодня семь штырей металлических, в землю ушедших. Земля помнит и хранит хозяйствования деда.
Еще нашел гильзу от папиросы и иголку под порогом душа. Если не наведение порчи, то птицы тащут.
Безсубъектность животных означает, что они преуспели в том, чего так и не достигли святые.
Животные возвращаются, значит, обладают и даром прощения.
Адриенн фон Шпайр почти ослепла под конец жизни, но продолжала писать письма своим духовным детям, подругам-монахиням и всем нуждающимся. Если в ее ручке заканчивались чернила, письма отправлялись с белыми листами. Праведница-доктор умерла в день доктора-святой Хильдегарды.
Большие демоны сильны, как черти, но что-то в них есть даже человеческое, понимание какое-то есть. А мелкие демоны — обидки, зависть, жалость к себе — те как клопы, прут тупо, как приставшая муха.
Выступал на вечере Виктора Іва́ніва. Было 11 человек, из них большинство выступающих. Но для чего-то это нужно. И даже лучше, чем меньше, тем больше.
Подумал, и — тут же Соколовский, что и хорошо, все свои, никому ничего объяснять не надо, с полуслова можно. А потом еще — и никого с фуршета не гнать, все свои опять же.
Мама — отвечай мне по-доброму, терпеливо, как ребенку, как девочке, я уже очень старая, как ты не поймешь.
Не поймешь.
«Первым, что сотворил Бог — это Перо. Он сказал ему: пиши! Оно ответило: что мне писать?»
«Божественные светы изобилуют согласно чистоте тайны» (суфий ибо ата Ала, «Хикам»)
(Из «Молитва им Машиша» Буркхардта)
Холодной осенью на даче в комнате с печкой тропический рай, на террасе с большими тонкими окнами — лимб, а на улице — ад холодных духов.
Дела литературы и сада.
Яблочный бильярд. Одно яблоко, срываясь, попадает в другое. Оба в лунку земли. Обернутся и вернутся.
Легкие трепещут, как крылья бабочки, как жабры рыбы, как жало осы, как перестук секунд.
Тело расходится молекулами по земле. Так и душа должна где-то рассыпаться!
В этой тишине еще громче внутренний шум.
Их живыми кидали в узкие штольни. Не выбраться и не повернуться. Иногда заливали водой, редко засыпали. А чаще оставляли просто так, смотреть на небо и не пошевелиться. Большинство сходило с ума еще до смерти, «голова убегала из ямы».
«Идея прогресса вводит перспективу времени, но функция ее, скорее, в том, чтобы оправдать настоящее, чем объяснить прошлое. Прогресс — это то, что совершается теперь. Настоящее есть истина прогресса»». Жан Борелля, «Реставрация священной науки».
С опечаткой написанное слово «традиционализм» автокорректор Яндекса предлагает заменить на «рационализм».
За два дня до моей поездки в Петербург на презентацию книги (где и текст о ней и интервью с ней, и куда бы она точно пришла, если бы могла) умирает Горичева.
И если в прошлый раз нашу с ней беседу перепечатал Дугин, то сейчас Митрохин, короли дискурса обоих лагерей. Тот случай, когда, слава Богу, не просто выше лагерей, но и лагеря признали это.
Мой предыдущий рассказ «Усни под черными тополями» оказался провидческим, ведь спать под ними, по Овидию, означает спать смертным сном.
Нашим общим сном о встрече еще.
Кривулин, в «Словах словах»
и стали русские слова
как тополя зимой
черней земли в отвалах рва
во рту у тьмы самой
меж ними слякотно гулять
их зябко повторять
дорогой от метро домой
сквозь синтаксис хромой
Переживавшая, что ее не воспринимают (понимаю ее) и решившая стать лучшей студенткой, Горичева сейчас бы — когда Ъ спрашивает про ее фото, иноагентка и питерское ТВ, как и просто люди, пытают, где ее похороны, открыты ли, а уж о постах и репостах молчу, — посмеявшись, порадовалась-погордилась бы. Но все после, никому при жизни не узнать, как о них будут вспомнить, как и о том, что их ждет.
Ильянен и Чейгин среди немногих на презентации. И курю потом у нас на Петроградке, тут во дворике живые тополя.
Снилось, что мама умирает. Усилием катапультировался из сна, чтобы этого не произошло.
как снег Господь что есть
и есть что есть снега
когда душа что есть
снега душа и свет
а все вот лишь о том
что те как смерть что есть
что как они и есть
признать что есть и вот
средь света тьма и есть
когда опять снега О- Бог- Опять- Снега
как может быть что есть
Г. Айги. Теперь всегда снега
Читаю некоторые выползающие свидетельства. Где Мамлеева идиотом, а Горичеву сумасшедшей. Продвинуть свои левые дискурсы (там Дугина пинали, тут Дашу — которую Горичева очень любила, на одни фото посмотреть). Не зайдя в человека, зайти в комнату (туалет и грязь в комнате описаны). Не сняв обувь, благоухать своими грязными носками. А в итоге хорошо. Не то что они запах ладана не забьют — и забьют, и сам человек запахнет после смерти, не святой же. А свидетельство будет, и образ ее перерастет это и вырастет, как роза на навозе.
Целая традиция смеховой поэзии. Когда остался только смех? Да не осталось же никогда.
Т. в переписке после констатации добавления очередного пункта в список несовершенств мира по моей версии, спрашивает, отчего я не стану анархистом? Да потому что анархисты действуют из той же логики, что и государство, просто с другим знаком. Традиционализм же предполагает замену самой логики на кардинально иную.
На даче все так себе. Розы так щедро и не зацвели, яблоки все попадали, бархатцы расцвели, но померзли. Одни новые астры маленькими, но сиреневыми огоньками.
Дел — сходить за заказанным сюда Озоном на станцию и на рынок за сигаретами безакцизными, сфотографировать счетчик с показаниями, закрыть крыльцо от дождей и снега на зиму, собрать калину, яблоки, обрезать, проредить и посыпать золой малину, сжечь ее и прошлые ветки, посадить чеснок.
Как всегда, закладка-находка от сорок на даче. Кусок гофрированной трубки. Посеребренной, вот и.
Мама очищает зубчики чеснока, я режу малину под Кейва-Эллиса.
Это благословенное солнце осени, холода и тишины.
Сажали (я сажал, но — сажали!) чеснок. Еле ходя, мама в несколько заходов обрезала все гортензии и даже розы отцветшие. Я жег костер под Fountains D.C. Столько сил в сад мама в этом году — а на следующий не сможет приехать уж?
Жизнь прошла, как лето. Не верю в смерть, как в конец дачного сезона. Жить всегда в миге конца.
Соседка на даче продала участок, заселились новые. Молодая пара, приличные, вежливые, явно фанаты дачи (бросились благоустраивать все и жить). Познакомились, обменялись телефонами, пару раз пообщались. Готов был к любому развитию событий — походам друг к другу на чай, светскому раскланиванию, игнорированию, whatever, as you say, it’s up to you, down to me. Так окликает сосед. У вас там елочка выросла за забором, я ее обрезал. Боялся, говорит, что вырастет большой, забор обвалит. (На нашей территории. Да черт с ней, елочкой, но спросить? Я что-то проголодался и вашу еду взял, вот сообщить хотел. У меня там денег не хватило, я у вас украл, окай?) Ничего не сказал, уверив, что никаких бесчинств от елки и не думал допускать. Но в ходе дальнейшего разговора — принцип подставления другой щеки давно же отменили — слегка подколол ответно: вы окна там поменяли, и как, тепло, можно зимой жить? А это все вывезите потом (окна, сайдинг и прочие отходы они складировали у себя за домом — с нашей стороны образовав мини-свалку нам на загляденье)? Разошлись, они бросились убирать свалку (я — спилил потом обкромсанную елку, хотя и имел на нее планы — не дать, конечно, полностью вырасти, еще бы пару лет посмотреть на деревце, лицезреть не череду сараев, пристроек и домов, что и в Москве можно. Но деревья уже и на природе вне закона, только в специально отведенных кадках-местах). С недовольным видом они убирали. Итого, конфликт и обида на всю жизнь в два хода. Это сейчас же вообще очень быстро, раз — и в бан. Как в компьютерной игре, где так легко убить неугодного и даже себе, наскучив, другой аватар взять. Мы заплатили, имеем права — на все и всех.
Люди уже давно бегут из городов, чтобы не жить в толпе себе подобных. Но и за городом не спастись. Нужно расселять не участок к участку, а — поле в несколько километров, ров, колючая проволока, только тогда как-то можно еще сожительствовать. Да ведь и все равно придут скандалить, что там в ров с вашей стороны листок упал…
Или тот, кто начал этот эксперимент с людьми, наконец-то перестанет получать от него извращенное удовольствие, или же самозародившееся, как плесень, человечество перегрызет друг друга, но долго так продолжаться уже не может.
Мама — Я очень переживаю за мировой океан! Человек так загадил его пластиком.
Яд от ссор с мамой капельницей кислоты в кровь.
Приехал на дачу в октябре, так мечтал тишины без людей. И — тут же 163 на 95 давление. Как в прошлый приезд у меня и мамы поднималось постоянно. Она уже списывать начала на то, что тут рядом под Тверью военный аэродром, для защиты его от бпла рэбы включают, «опять включили», говорит. Ну вот что, единственное то место на земле, что люблю и мое, так отнимается? Рая без арендной платы и изгнания не бывает?
На подушке из тумана созреваешь как грибок.
В октябре на даче прямо слышу, как недовольно колобродит (слово бабушки) куница Кузьма на чердаке. Вот, ворчит поди, приехали, натопили, а мне в шубке жарко. Долго собираясь, выходит раньше на свои ночные наброды-дела. Да и вообще летом он вел себя тише и деликатнее. То было время людей, а сейчас кунье, поздним приездом я нарушил привычный баланс сезонов.
Вспомнил, бабушка подарила постельное белье. Оно в розах, а если присмотреться, там еще и Мерлин Монро изображена. Трэш, подумали мы, отправили на дачу, пусть там, что еще могла купить, еще и слепой почти из-за катаракты. Но вот на даче живу уже какое лето (осень и весну), на нем сплю постоянно. Или Андрей всегда хорошие подарки старался. Подарил — тогда же это редкость, никаких магазинов — деду рюкзак большой такой, новый, вместо его старых советских. На дачу ездить, в магазин ходить. Дед уже начинал болеть, возраст, не пригодилось. И на дачу опять же. И — с ним я тут в магазины хожу постоянно, продукты ношу, купленные растения, очень вместительно и удобно. К апологии ненужных вещей.
Дал большое интервью, проснулся незнаменитым. То похмелья после премий, когда думаешь и ждешь, а ничего не меняется.
Воздух обнимает нас, но мы его не ощущаем; мертвые от нас далеко — в полях, в лунном свете — но мы очень точно чувствуем их присутствие — даже совсем уж увлекшись, они не убегут дальше, чем дети.
Си Чуань.
Мидии, черные звездочки Сочи.
Даниил Андреев, ДЛА — это как сценарии в экономике. Негативный, консервативный, положительный, идеальный. Так вот «Роза Мира» — это сверхидеальный вариант. Который никогда не исполнится, но просто подержать его в голове — сделать ее чуть лучше.
В конце октября на даче некая постосень. Деревья облетели, хотя и не все, трава и кустарники зеленые. Мы и сами живем в постапокалипсисе.
Ранний закат цвета выцветшей горчицы.
Горящими дровами, как иголкой занозу, выковыриваешь из себя въевшийся холод, смываешь его волнами жара от печки.
Трикстер-мудрец вроде Головина разрывает ветхую логику этого мира, чтобы показать, что управляющие им законы не всегда верны, а за ними проступает нагота настоящего.
Он был всем — переводчик, алхимик, литературовед, музыкант — и никем. А ведь мог любым из — его эссе плотные и упругие смыслами, мало очень кто так пишет. Но он был — рок-звездой еще до рок-звезд. Вот рокеры и клубились вокруг него, как мотыльки вокруг лампочки. Как вокруг Берроуза. Но даже резче его отверг мир и себя, чтобы воплотиться только собой, без примесей.
Головин общался с вологодскими ведьмами. Горичева из вологодских, дальние родственницы на поминках сидели, вспоминали, как она петь любила. Все, как всегда, сходится везде.
Они все были — такие вертикальные кроты.
Et quod est superius est sicut id quod est inferius, ad perpetranda miracula rei unius.
Как малое результирует в большом, или о рифмах везде (в избитом жанре разговоров с таксистами)
Вез меня на запись интервью многомудрый водитель Ираклий. Зная по адресу, что в МГИМО, поинтересовался, что там делать буду. Рассказывать о Японии. Тут же он обсудил со мной роль Японии и Китая в мире, этику анимэ, которым увлекся (несмотря на совсем не юный возраст). И что теория заговора — не всегда теория. Потом его монолог через какую-то политическую связку прыгнул на — а знаете, кто был величайший маг? Гурджиев!
О, о Гурджиеве мне уже было интересно, тут я смог полноценно включиться в разговор (об анимэ мог поддерживать не на самом экспертном уровне), мы обсуждали его танец и прочие кульбиты судьбы до конца маршрута.
Разговор же на эфире выстроился на другом, конечно, уровне, но по той же схеме. Сначала о роли Японии, Китая в современном мире, а затем я дорвался до моих любимых тем — религии, философии и прочей метафизики. И что теория заговора — не всегда теория. До Гурджиева дело не дошло, но до Генона и Юнгера вполне.
Так что теперь и сам не знаю, кто моя целевая аудитория — сотрудники МГИМО или московские таксисты. Впрочем, водитель Ираклий вполне мог быть и тайным суфием, посланным ко мне разогнать хандру и мандраж и наставить на путь истинной беседы.
При демократии правители оказывается ничем не ограничены. Серая масса и формальный парламент никак не сдерживают, отсюда постоянный авторитаризм нынешних правителей. Настоящая демократия была при монархии, когда были целые касты рыцарства, купечества и церковников, которые, коли что, могли еще как свергнуть.
Мы читаем только тех, кого не читали при жизни (и обратно — вот кто сейчас читает короля тех времен Надсона?).