Позвонили в дверь. Открыла Люба не сразу, потому что звук своего дверного звонка слышала впервые. Гости обычно приходили вместе с ней, с соседями она не общалась. Папина вишнёвка отодвинула её страхи в дальний угол, поэтому Люба не посмотрела в глазок и даже не спросила: «Кто?»
Запах кофе и гул кофемашины сбивают с толку. Если закрыть глаза и сосредоточиться только на этом запахе и этом звуке, то можно представить, что ты в кафе. Можно выбрать любой город.
Оба крыла невода доводят до широкой скважины, выдолбленной в конце, она называется разборной майной, и через нее вынимают невод. Все замирают в ожидании. Поймалась? Не поймалось?
Успокоенное, отчётливое, явное существование вывернулось из её рук как непослушная кошка. Откуда-то из частной, закрытой коллекции вызволили позднюю работу Художника, и после каких-то там споров было решено отправить её в музей Луизы.
Можно было бы предположить, что бессмертие мучительно, как болезнь, но в голом мире осознание мучительности, как и простой радости, размыто, рассредоточено в вечных облаках и тумане. И лишь единицы, последние, ещё стареют.
Часы отсчитывают минуты, как слезы на сдачу времени. Ангелы семнадцати наречий знают твой личный язык. Тот, на котором говорил ты один в детстве, и мир отвечал. Поэтому они курлыкают, и их сравнивают с голубями.
Когда в тебе ты сам, то уши не заткнешь, не спрячешься под стол, не убежишь, куда глаза глядят, накроешься подушкой, выйдет только хуже, то есть громче, и никуда не деться, никуда! От этого, того, «в себе себя».
— Нет денег, — заявили Андреевне в собесе.
— А что же мне? — опешила Андреевна
— Ну, не знаем, — безразлично пожали плечами расфуфыренные молодки, — с книжки снимайте.
Это у взрослых бывает, у них всё слишком сложно и поэтому они не умеют дружить по-настоящему. А на свете нет ничего важнее дружбы. Кроме самолетов.
Скучные гаммы, до-ре-ми мучения, метроном, хор, сольфеджио, удар линейкой по рукам, прозвище девочка-минорница, царевна несмеяна, любимое слово бемоль.
