Можно было бы предположить, что бессмертие мучительно, как болезнь, но в голом мире осознание мучительности, как и простой радости, размыто, рассредоточено в вечных облаках и тумане. И лишь единицы, последние, ещё стареют.
Можно было бы предположить, что бессмертие мучительно, как болезнь, но в голом мире осознание мучительности, как и простой радости, размыто, рассредоточено в вечных облаках и тумане. И лишь единицы, последние, ещё стареют.
Фрагмент романа «Улыбка Шакти» Сергея Соловьева, который вы прочтете сейчас, побудит читать всё. Роман, туристические карты Индии, камасутру, упанишады… Но вернетесь вновь к роману.
Часы отсчитывают минуты, как слезы на сдачу времени. Ангелы семнадцати наречий знают твой личный язык. Тот, на котором говорил ты один в детстве, и мир отвечал. Поэтому они курлыкают, и их сравнивают с голубями.
Когда в тебе ты сам, то уши не заткнешь, не спрячешься под стол, не убежишь, куда глаза глядят, накроешься подушкой, выйдет только хуже, то есть громче, и никуда не деться, никуда! От этого, того, «в себе себя».
Скажу о двух публикациях, которые прояснили, на мой взгляд, миссию поэзии и определили литературное движение не только следующего года.
Проблема же романа «И это взойдёт», впрочем, совсем не в том, что Анна Бабяшкина искусственно и довольно бесхитростно связывает сюжетные линии белыми нитками.
Это очень похоже на событие года. Сознаюсь честно: первую строчку рецензии я сочинил до того, как прочёл книгу. И название тоже сочинил. Открыл оглавление, пробежал глазами — всё само придумалось. С числом прогулок получилось очень просто: тридцать семь поэтов и автор предисловия Алексей Коровашко. Точнее, автор предисловий. Одновременно с поэтической антологией вышло собрание современной нижегородской прозы[1]. Тоже довольно представительное: двадцать один писатель. Пятеро
Это у взрослых бывает, у них всё слишком сложно и поэтому они не умеют дружить по-настоящему. А на свете нет ничего важнее дружбы. Кроме самолетов.
Скучные гаммы, до-ре-ми мучения, метроном, хор, сольфеджио, удар линейкой по рукам, прозвище девочка-минорница, царевна несмеяна, любимое слово бемоль.
Казалось бы, утро той пятницы ничем не выделялось из череды обычных дней. Во всяком случае, Натан Львович мог сказать вполне определенно: знамения свыше не было.