Это птичье чёткое зрение, когда сложная линза обмана учит видеть вещи, какие они есть на самом деле. И это парадокс — как внезапная перемена движения на горном серпантине.
Это птичье чёткое зрение, когда сложная линза обмана учит видеть вещи, какие они есть на самом деле. И это парадокс — как внезапная перемена движения на горном серпантине.
«Средняя продолжительность жизни» ― роман как бы дебютный, но в то же время отчётливо восемнадцатый; чувствуешь крепкую руку и взгляд до того пристальный, что огнеопасный. Впрочем, легко объяснить: Максим Семеляк пишет литературу вот уже более двадцати лет,..
Он — пассивный воин. Интимные послания зашифрованы, проговорены путанным языком, словно есть стыд, неловкость, непризнание самого себя вот таким, чувствующим и позволяющим себе это делать.
Роман вышел в 1963 году, спустя десятилетия после описываемых в ней событий. К этому времени, с момента образования Турецкой республики в 1923 году и реформ Ататюрка, из-за репрессий, выселений, запрета языка, преследований от ромейской общины Константинополя и ее самобытной культуры практически ничего не осталось.
Когда-нибудь и про 2024 год создадут картины, снимут фильмы и напишут книгу. Почему? Каждая эпоха даёт своих героев и, к сожалению, злодеев. Потомкам остаётся одно — изучать, делая выводы. Как учитель литературы, своей глобальной целью ставлю научить детей думать. Русская классика — благодатнейшая для этого почва. Особенно в вопросе исследования человека. Сделаем же несколько выводов о том, откуда берутся злодеи.
Музыка зимой Зимой, как и летом, хорошо слушать музыку. Летом она мчится мотыльком на пламя осенней меланхолии, туда, где должна застыть в отведённых формах, пропасть незнакомцем за углом. Зимой же колышется диковинными водорослями замёрзших морей в витринах невидимого, позволяя увидеть другой берег за свечкой, за дыханием, за мотыльком. Есть улица зимней смешной деловитости, глядящей на своё отражение, в настойчивую смутную отрешённость, стоящую за плечами
Хороший повод взглянуть на первые пробы и подходы к основным мотивам, вглядеться, с чего начинал писатель, который затем во весь голос заговорит о чувстве вины за не свое прошлое, характерное для послевоенного поколения немцев, и о том, как по-разному каждый преодолевает доставшиеся в наследство травмы и переживания.
Метки, знаки, зарубки… Вместо сосудистых волн, завораживающих послевкусий, радуг перед глазами… Всё — точно холодные следы античных радостей и трагедий. Неужели одна только игрушечная отсидка может так перевернуть значения?
Миновали слои времен, миновали, точно оплавленные волны воска, погруженные кем-то в очаг. Горящие драконы слизали эти волны, как густые капли сливочного мороженого, растворили, опустили.
Завтра снова на работу. А сегодня есть время выйти за едой и даже сделать круг вокруг дома. И я шла, как вернувшийся с войны солдат. Выносливым, бесконечным, ровным шагом. А вокруг тополя встречали первый осенний заморозок.