Лидия Гортинская ‖ Прочитать вслух в Пулково

Я читала Павла Великжанина в Пулково, когда нам задержали самолет. Вы скажете, что это не самый торжественный способ познакомиться с поэзией: вокруг чемоданы, непрерывно идут объявления «задержан-изменен выход-задержан». Я сидела в углу на полу, открывала книгу, закрывала, снова открывала. Сначала я это делала, чтобы просто занять время. Потом — потому что что-то зацепило, в итоге я поймала себя на совершенно странном желании: встать посреди зала ожидания и прочитать вслух.

При этом, это желание не родилось из-за ощущения «какая прекрасная поэзия, давайте приобщимся», нет, просто в этих стихах есть интонация, которая рвется наружу: шепотом, голосом, иногда — криком.
Книга Павла Великжанина «Земля растет макушкой к северу», вышедшая в издательстве СТиХИ, небольшая: серия The Single, короткая книга стихотворений. Однако, по ощущению, она совсем не маленькая. В ней как будто слишком много воздуха, земли, памяти, боли, истории — и все это автор пытается уложить в одну тонкую книжку.

Название сначала кажется загадочным: «Земля растет макушкой к северу». Это красиво, но не очень понятно. Сначала кажется, что она вообще географическая, но потом я поняла, что книга — про корни человека, про то, откуда он произошел (читай «вырос»). Эта книга про Сибирь, про детство, про семейную память первых миллинеалов.

В издательской аннотации сказано: «Корнями — вглубь, вершиной — ввысь!» — и это, пожалуй, действительно ключ к сборнику.
Первая часть книги называется «Скит для скитальца», это очень точное название: лирический герой здесь все время будто в дороге, но дорога у него не только внешняя, ведь он идет по собственной памяти. А память у поэта — штука не милая и не уютная. Это не альбомчик с пожелтевшими фотографиями, который достали под чай, это, скорее дверь, которую открыл — и тебя сквозняком вынесло в прошлое.

В стихотворении «Окна в прошлое» есть очень простая мысль, которая меня зацепило: фотографии похожи на вино, чем старше, тем дороже. Далее автор пишет о том, как уходят близкие, вместо них остаются темные квадраты на стене, словно «окна в прошлое забиты». Как мне кажется, это очень жизненно, потому что у каждого есть такие моменты в памяти.

Вообще, Павел Великжанин хорош в следующем: он берет конкретную вещь и раскручивает до масштаба катастрофы. Например, карандашик, школьное окно, трамвайный билет, старая фотография, ведро с водой — все начинает работать как механизм памяти. В «Карандашике» поэт ласково назван «карандашиком Бога»: ломающимся и тупым. Этот образ мог быть слишком высоким, из серии, «вот опять поэт и Бог, снова пафос», однако, спасает неловкость, хрупкость и даже самоирония. Оказывается, поэт — не пророк, не бронзовый памятник, а карандашик, который стачивается, ломается и оставляет после себя грифельную пыль.

Мне очень нравится, что автор не боится быть несовременным в хорошем смысле. Сейчас многие тексты как будто стесняются сильного чувства, поэтому часто поэты все говорят на дистанции, с кривой ухмылкой, почти шепотом, чтобы никто не заподозрил автора в серьезности. А автор серьезен, иногда даже слишком, он пишем так, будто его стихи — способ удержать на плаву не только себя, но и других.

Одни из самых живых в сборнике — стихи о детстве, такие как «Сибирь», «Памяти крупинки», «Дети девяностых», «Крылатые портфели», «Выпуск». При этом, эти произведения, на самом деле, не сладкая ностальгия в стиле «тогда деревья были выше и трава зеленее». На самом деле, трава там, конечно, есть, но рядом с ней железные бидоны, ледяные батареи, заводы и взрослая тревога, попавшая в детскую.

Отдельно цепляет мотив последних пионеров, точнее, последних детей страны, которая исчезла быстрее, чем они успели понять, где живут. Именно поэтому фраза «Я ведь стал последним октябренком / Той последней осенью Союза» — про многих из нас, это формула целого поколения, нас записали в одну реальность, а выпустили во взрослую жизнь уже в другой. Вот здесь Павел Великжанин особенно точен, потому что не превращает советское детство в открытку, но и не сдает его в утиль. Последние октябрята, последние пионеры — это те, кто учил стихи к памятным датам, хранили в себе слова про честь, дружбу, Родину, а потом внезапно оказались среди ледяных батарей, разваливающихся заводов, рядом со взрослыми, которые не понимают, что происходит.

В стихотворении «Дети девяностых» есть строка: «Только детям все равно, когда рождаться». Эта фраза очень точная, потому что дети не выбирают эпоху, им приходится жить в той, которая им досталась. У Павла мы читаем важный вывод: детство не отменяет истории, а история не отменяет детства. В стихотворении «Выпуск» эти чувства еще более ощутимы, когда среди обычной жизни появляется память о погибшем брате, пропавшем отце. В стихотворении жизнь не делится на «личное» и «историческое», она смешивает все в одном стакане, даже не взбалтывая.

Вторая часть сборника «Раскрытые крылья дверей» гораздо тяжелее и сложнее, в ней уже меньше детства, больше войны, памяти и прямого разговора с историей. Тут я как читатель иногда спорила с автором, потому что в некоторых местах (для меня) автор передавливал, а хотелось самой пережить некоторые эмоции.

Повторюсь, мне нравится работа автора с деталями. Например, в стихотворении «Бронекатер» памятник продолжает плыть на своем постаменте. Таким образом, образ сложился, память жива, мы это видим.
В «Блокадном триптихе» самыми сильными являются не большие образы, а маленькие страшные предметы: дневник, карандаш, куклы, метроном. История лежит в руке ребенка, от этого становится страшно.

Павел Великжанин — щедрый автор, он в одном стихотворении может собрать и историю России, семейную боль, религию, военную метафору, гражданскую тревогу. Является ли в этом случае стихотворение перегруженным? На этот вопрос должен ответить сам себе каждый читатель.
Мне кажется, что главный мотив этого сборника в том, что не надо делать вид, что прошлое прошло, мертвые молчат, что слова ничего не значит, автор призывает «не цедить и жесты, и слова», чтобы все не накрылось «свинцовой крышкой» (стихотворение «На минном поле»). Для меня это одно из самых важных мест книги, потому что сборник сам ходит будто по минному полю: между памятью и болью, между исповедью и проповедью.

Отдельная радость, когда Павел Великжанин вдруг пишет простые стихи. Например, в «Трамвае по Советской»: «Трамвай не ходит по Советской, / Да и Советской будто нет». Как мне показалось, это очень хорошая поэзия, потому что здесь ничего не надо доказывать. Мы сразу понимаем, что с трамваем ушла эпоха, улица, а также кусок тебя. Есть билет, но он годится только для воспоминаний.

Пока я сидела в Пулково, я возвращалась именно к этим стихам, где за парой слов стоит огромный образ.

На самом деле, я бы не назвала эту книгу легкой для чтения, ее нельзя пролистать между уведомлениями о переносах, как ленту. Книга сопротивляется, иногда раздражает, иногда становится тяжелой, иногда с ней хочется спорить и даже разговаривать.

Возвращаясь к аэропорту, я поняла, что эта книга абсолютно к нему подходит, потому что это тоже пространство между, уточню: между небом и землей, между ожиданием и вылетом, между домом и дорогой, между «уже не там» и «еще не здесь», между прошлым и будущим, между болью и надеждой.
«Земля растет макушкой к северу» — сборник неровный, горячий, местами чрезмерный, местами прекрасный. Мне хотелось прочитать ее вслух, не всю, конечно. Некоторые места я бы оставила для себя, но несколько стихов — точно. Хотелось просто встать и прочитать, чтобы проверить, выдержит ли зал ожидания живую поэзию.
Думаю, выдержал бы.