Дмитрий Аникин ‖ Письмо цензора

рассказ

Едва открылась вакансия, так я устроился на работу, о которой мечтал с самого детства: вязать и решить в литературе.
Серьёзное моё чтение началось с Плутарха, так что слово «цензор» впервые встретилось мне в значении исконном, римском, величественном, катоновском.
Я мнил себя в тоге!

Какие писатели становились цензорами: Тютчев, Гончаров, Салтыков-Щедрин — честь и слава русской литературы!

Свобода слова… Что свобода слова?

Что нужно Лондону, то рано для Москвы.
У нас писатели, я знаю, каковы… —

писал Пушкин, единственный русский писатель, который ни при каких обстоятельствах не смог бы стать цензором.

Современная цензура не направлена против вольнолюбия и свободомыслия, тут хватает самоцензуры, наша задача — обуздать неистовство обскурантов, прихлебателей, сервильных идиотов. Это западная цивилизация, насквозь ироничная, постмодернистская, не верящая ни в бога, ни в чёрта, может себе позволить пафос любого рода, всё равно он будет воспринят как бы в неких кавычках: тоже мне Киплинг нашёлся! У нас пока не так, у нас слову могут и поверить. Самому неподходящему слову как раз и поверят!

Цензоры пусть не в полной мере, но разделили наказание Радищева, Чаадаева, Тургенева. И если писателей опьяняло вдохновение, то цензоры шли на свою Голгофу трезво и вдумчиво. Прими их в Царствие Твоё, ибо ведали, что творят!

Отвергнутый цензурой текст обретает дополнительные смыслы. Таким образом, цензура — это сотворчество.

Цензура бывает предварительной и карательной. Писатели делятся на тех, кто предпочитает предварительную, и на тех, кто карательную.

Как сказано в Писании: «да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого», цензура либо произносит уверенное «нет», либо — уклончивое «да». «Да» означает начало долгого, тернистого пути уступок и согласований.

***

Цензор Мясоедов пил тщательными, длительными запоями и ненавидел новейшую моду прописывать букву «Ё»: когда количество таких букв в прочитанных текстах достигало определённого числа, то Мясоедов срывался. Своё число зверя он знал и тщательно скрывал.

Цензор Иванищенко-второй был человеком бледным и мнительным, ему постоянно казалось, что поэты пишут ему, а прозаики — о нём. Он изводился, но, делать нечего, всё прочитывал до конца и толковал нелестно для себя. Он всё ждёт, что ему попадётся текст о самоубийстве, и можно будет наконец со спокойной совестью повеситься в рабочем кабинете. Текст, где фигурировал застрелившийся человек, как-то достался в работу Иванищенко, но пистолета под рукой не оказалось. Приходится жить до сих пор.

Цензор Патрикеев притворялся, что не умеет читать, и это была на редкость не умная затея: его загружали работой вдвое больше остальных.

Цензор Вырыпаев был мучим постоянным голодом, всё было в пору его ненасытной утробе, он с жадностью пожирал прочитанные страницы рукописи. Но тут была загвоздка, свидетельство высокого профессионализма: текст крамольный, непозволительный вызывал у едока страшную изжогу. Волей-неволей Вырыпаеву пришлось ограничить свой рацион сочинениями правильными, совершенно дозволенными. В результате если и можно было что напечатать, то всё было начисто съедено, даже картонная папка, в которой приносили рукопись.

Цензор Рисковатый прослыл психологом и изувером, он любил общаться с писателями лично, вытаскивать на свет божий всю подноготную. Тихонько покашливая, Рисковатый начинал свою выматывающую тягомотину, с помощью наводящих вопросов пытаясь выяснить, что это за книгу ему подсунули. Неопытные авторы сразу проникались доверием к такому внимательному собеседнику и выкладывали всё как на духу, а Рисковатому только того и надо: он вцеплялся в какое-то вынутое из контекста словцо и начинал плести свою словесную паутину, развивать смыслы, которых, может быть, в изначальном тексте и не было вовсе. Авторы со стажем, только узнав, что дело попало к Рисковатому, сразу же уезжали из города куда-нибудь подальше, лишь бы избежать лишней нервотрёпки. Не тут-то было: Рисковатый настигал автора со всей неотразимостью античного рока. Писатель Голохватов рассказывал, как, распрощавшись со своим романом «Высоты и бездны», доставшемся на долю Рисковатого, отправился отдыхать в Крым. Кончался сезон, писатель прогуливался по опустевшему пляжу, но решил, что море ещё тёплое, скинул одежду, бросился в воду и поплыл неуклюжим брассом. Каково же было его удивление, когда из-за буйка вынырнула раскрасневшаяся от напряжения мокрая голова Рисковатого, и дребезжащий голос произнёс: «Ну-с, рассказывайте, милейший, что вы там изволили понаписать». Голохватов чуть не утонул, пересказывая свой роман и проклиная его затянутость.
Тексты Рисковатый прочитывал потом и каждый раз убеждался в правильности вынесенного решения.

Цензор Теряиков был самым справедливым из нашей братии, он брал папку с текстом и на несколько секунд клал на неё монету так, чтобы кругляшок приходился в аккурат на название. После этого он подбрасывал монету: решка — в печать, орёл — под арест. Недоброжелатели Теряикова подсчитали, что из книг, попадавших на его стол, едва ли десятая часть удостаивается штампа «Одобрено», и тут логично предположить недобросовестность, какую-нибудь поддельную монету со смещённым центром тяжести. Я же сохраняю веру в людей, а потому уверен, что монета Теряикова была самой настоящей, госзнаковской, только наш гербовый орёл знает, когда можно выпадать, а когда — нет; так государственный смысл перевешивает всякую теорию вероятностей.

Цензор Мефодьев был юным, пышущим здоровьем эротоманом с неумолимой тягой к суровой аскезе. Само начертание некоторых букв вызывало у него возбуждение и приводило сначала к конвульсиям наслаждения, а потом к мукам раскаянья. Редкий текст был настолько уныл и серьёзен, чтобы Мефодьев, не заподозрив в нём порнографии, смог бы дочитать до конца без терзания тела и урона души.

Я невесть почему снискал в нашем ведомстве репутацию редкого интеллектуала, и мне давали в работу самые неинтересные, философские книги, чьи смыслы, как некий обмылок, не ухватывались моим восприятием, выскальзывали на грязный пол, где их приходилось подбирать, долго елозя по заплёванной поверхности. Именно за такие образы, которыми я не ленился сдабривать свои отчёты, и ценило меня цензурное начальство.
Цензурный отзыв сам по себе становится произведением литературы, новым вольным жанром. Потому как только у цензора осталась свобода выражений, только цензора не привлекут. Самое отчаянное вольнодумие объяснялось и оправдывалось исходным текстом. Творил цензор, отвечал писатель.

Моя работа в Комитете по делам цензуры приносила мне равно много денег и удовольствия. Неутомимый читатель книг, я был занят любимым делом. Мало того, для любой книги я был не просто читателем, но соучастником её сочинения.
Я пробовал покупать книги в магазинах — всё не то: читаешь — и пресно.

Сомнительные тексты через цензуру стало не провести, зато явная крамола не вызывает никаких вопросов. Похоже, цензоры просто не могут поверить в её существование. Императрица Екатерина, как известно, писала пьесы, так вот, некоторые из них вызывали справедливые нарекания цензуры. А потом те же цензоры пропустили в печать «Путешествие из Петербурга в Москву». Логично предположить, что если человек пишет «такое», то не иначе как с высшей санкции, и противодействовать себе дороже. Кстати, после ареста Радищева и изъятия тиража, книга стала библиографической редкостью, и достать экземпляр можно было только купив втридорога у цензоров.
Хочешь познать крамолу — подружись с цензурой.

Отец рассказывал мне, что в советское время был опубликован детектив, где детально описывались способы воровства золотого песка с приисков. Знание автором материала оказалось таково, что любители быстрой наживы стали использовать книгу в качестве методички. Вот ведь автор — ни слова против советской власти не сказал, а всё равно ей не ко двору пришёлся. Потому что любое настоящее, профессиональное знание опасно в литературе, где всё построено на невежестве, непрофессионализме и лжи.

Нашим авторитарным правительством было принято окончательное решение, что автор должен предоставить в цензурный комитет текст целиком, во всех его проявлениях, то есть чистовики, черновики, отброшенные варианты, все цифровые и бумажные носители должны быть упакованы в коробку установленного образца и отправлены по почте на адрес Комитета по цензуре. У автора не должно остаться ничего, кроме воспоминаний. Таким образом формировалось всеобщее собрание сочинений, находящихся в исключительной государственной собственности. Это была память государства, его понимание о самом себе и своём народе. Всеобъемлющее знание обязано быть тайным. Создавалось некое подобие борхесовской библиотеки — места, где хранятся все значимые тексты, только доступа к ним нет ни у кого.

То, что проходило через фильтр цензуры, не заслуживало сохранения, изучения и отправлялось в свободный доступ, в профанную область восприятия, прочитывалось и забывалось. Как у Данте: «они не стоят слов, взгляни — и мимо…» Тексты, не стоящие слов, из которых составлены.

А ведь раньше было не совсем так. Или мы стали подразумевать под словом «цензура» нечто большее? Произошло какое-то непонятное, но очевидное развитие.

Цензура и её литература — суть сообщающиеся сосуды, потому усыхание отечественной словесности необходимо приводит к процветанию цензуры.

Любые рассуждения о цензуре по необходимости сбивчивы, потому как её принципы намеренно противоречивы, именно такое противоречие даёт настоящий размах работе и объём полномочиям.

Вся Россия знает комплекс зданий на Лубянке. Где находится Цензурный комитет, не знает никто. Мы, работающие, добираемся до места какими-то закоулками.
Название ведомства варьируется. ЦК, КЦ — самые распространённые варианты.

В идеале работа Комитета Цензуры должна привести к тому, что новые книги просто перестанут появляться. Источники бездны и вольномыслия иссякнут. Тогда успокоившееся от лихих творческих страстей общество заживёт в счастье и благоденствии. Тогда мы вздохнём свободно. Польётся устная речь безо всякой цензуры! Сие да буди! буди!

Потому что устная речь — она по другому ведомству…