Алексей Филов ‖ Вечер до взрыва

Кутенков, конечно, известен как чувственный и чуткий критик, бережно работающий с каждым текстом, чтобы показать замысловатые рисунки поэзии, рождающиеся из самых обычных слов. Помните то стихотворение Самойлова про слова, которые «протирают как стекло»? Это и есть метод Кутенкова: он не швыряет, не бьёт, не игнорирует слова, он их бережно протирает и самым нежным взглядом смотрит на них со стороны, наблюдает за тем, как неописуемо могут сиять на свету самые разные формы и самые разные рельефы языка. Кутенков настоящий труженик литературы и подходить к его книге нужно так же ответственно и внимательно, но я уже не справился с этой миссией, показав воображаемому читателю свою эмоцию. Говорить о стихах Кутенкова, как говорят, с «покер фэйсом» я не могу, потому что они уже стали частью меня, а о себе я всегда говорю трепетно и волнительно, ведь нет для нас большей тайны на всем белом свете, чем наше собственное сознание. Простите, Борис, я стал вашим двойником, и теперь буду говорить о нас.

Кутенков очень точно и остро рисует литературную судьбу, где мечты, надежды, бесчисленные потуги разбиваются о реальность. Первый детектив не сделает тебя гениальным писателем, а обратит в верстальщика книги. Но что за книгу мы будем верстать? Саму жизнь будем компоновать? Неужели всё так прозаично?

Литературна жизнь, в ней выпало звено,
абзац, ещё абзац, и я его постскриптум,
от текста отделён, мне больше всё равно,
кто весь разбужен мной, и я-ношеским криком
сквозь белый делаланд, обнюханный листвой,
плыву, сквозь маму рвусь, темно и тонкошовно,
там первый гонорар и тонкорёбрый вой,
там пепел — сыр бул щыл, и я его мышонок,
ловил, но не поймал, мой детский детектив,
кривой отцовский рот: «прозаиком не станет»,
вся книга — про любовь, считай до десяти,
и ты — её верстальщик

Жизни в этой книге очень много. Жизнь рука об руку со смертью. Ярчайшие имена современной русской литературы не только беседуют с ушедшими коллегами, но и пытаются встать в один идейный ряд с гениальными классиками девятнадцатого и двадцатого века. Книга Бориса Кутенкова – это своего рода путеводитель для человека, только-только знакомящегося, только-только входящего в витиеватый мир современной литературы. Ты открываешь эту книгу и словно проходишь через темные лабиринты, которые не пытаются тебя запутать, а которые, наоборот, пытаются провести тебя изящнейшими фигурами и пируэтами сквозь имена. Имена в «Простите, Омаровна» не просто разбросаны, они не являются следами пошлейшего и привычного для многих молодых поэтов «неймдроппинга». Кутенков упоминает фамилии и имена не потому что он хочет блеснуть эрудицией или игриво подмигнуть «своим» – вовсе нет. Кутенков так обнажает свое сознание, свой творческий метод перед читателем. Он словно раскладывает перед нами карты исключительно козырной масти, но при этом не нахально кидает их на стол, отбиваясь от наших «шестерок» и «валетов». Он, скорее, аккуратно толкает нас ногой под столом, украдкой, вопрошающе поглядывает на нас и незаметно тянет нам карты. Кутенков тайно передаёт нам все козыри, какие у него были, и теперь эту игру ведёт читатель, но сумеет ли он правильно распорядиться таким подарком? Всё зависит от него. Автор сделал всё, что мог:

меня убил влюблённый грузчик
под небом райским и цветущим,
сочился бородинский хлеб, и плакал ростислав ярце,
и белый вася бородин, как солнце, говорил во мне,
полутона, полутона малины дикой на окне,
включил буланову над гробом и кадышеву тихой сапой,
я белый свет, обычный зумер, я сад, расцветший на говне

Но Кутенков не только любезно показывает читателю всё, что ему дорого. Поэт нередко предстает в роли настоящего поэтического хулигана, главное оружие которого хлёсткое и виртуозное обращение с интонациями. Поэт часто очень эмоционален, но он не кричит сам и не рвет на себе рубашку, а почти что по-пижонски вытаскивает на поверхность все «неудобные» места своего художественного мира:

а я ясные дни а я в рот эти яблоки ел
анн иванна я вовсе не ванна мы больше не пара
а она мне цветущей землёй заголяет предел
а она мне эгейских голов подливает отвара

Удивительно ещё и то, как Кутенков всё так же нахально плетёт кружевную поэтическую паутину, куда помещает, на первый взгляд, совсем ненужные и даже странные отголоски действительности в виде музыкальных обрывков, известных каждому. В этом мне видится еле уловимая склонность поэта к эпатажу. Он хочет мешать низкое и высокое, общее с частным, письмо с голосом. Кутенков поворачивает «общие» обломки уходящей современности так, чтобы они блестели в его стиле, в этом и заключается тонкость материи его грубоватого, иногда резкого, но всё же воздушно-прозрачного поэтического пленера, которому нет конца, а если и конец всё-таки будет найден, то слово разобьётся бесконечным эхом:

виновата ли я виноват ли язык
что открывшись уродлив и гол
это с кем ты фальшивая мурка впритык
пировала глотатель стекол

Эта книга должна встретиться с человеком, неравнодушным к поэзии. Этой книге нужен особый читатель, который с достоинством примет тексты Бориса Кутенкова, и эти тексты по-настоящему засверкают только перед искренним человеком, желающим понять мир поэта. Стихи Кутенкова из «Простите, Омаровна», к счастью, не олицетворяют сегодняшнее положение современной русской поэзии, автор возвышается над ней, но не для того чтобы доминировать и кого-то «вести за собой», а для того чтобы показать тот самый мир за день до смертоносного взрыва с высоты птичьего полета:

гармония
вечер до взрыва
сплошная земля