Римма Нужденко ‖ Скальпель, нить, покаяние

Опыт прочтения повести Светланы Волковой «Лукавая хирургия»

Надо лишь снять плёнку с петербургского воздуха,
и тогда обнажится его подспудный пласт.
Осип Мандельштам «Египетская марка»

В своей повести «Лукавая хирургия» Светлана Волкова переносит нас в предгрозовое время русской истории, преддверие Первой мировой войны. Петербург ждут потрясения, уже скоро его гранитные берега содрогнутся под тяжестью перемен.

Петербургом в повести проникнуто всё. Иногда кажется, что плавность линий повествования относит тебя к берегам Невы и ты, читатель, молча следишь за её меняющимся течением. Глубина реки соотносится с глубиной авторского замысла, то помогая будущему хирургу Мите Солодову преодолеть любовь, то поднимая на небывалую высоту его главное предназначение в жизни: «врач божьей милостию».

Поэтика описаний, использование разных авторских приемов — признание собственной, взращенной с детства любви коренной петербурженки Светланы Волковой к городу, из которого нельзя уехать насовсем. Любой автор, живущий в Петербурге, становится плоть от плоти Города — с его безграничной любовью и нежностью, страхом и отчаянием, убийством и вознесением.

Светлана Волкова пишет о прошлом со страстью, фиксирует его талантливо и любовно — для себя и читателя. Петербург — более чем столетней давности — отзывается поэтической строкой благодаря яркости прозы. Эта связь с поэзией едва видима и хрупка, но она есть, и порой строчки стихов всплывают в памяти как продолжение прозаического текста.

Так, встречаясь на страницах повести с Невой, одним из важнейших поэтических символов Петербурга, вспоминаешь строки Осипа Мандельштама из стихотворения «Адмиралтейство»:

В столице  северной томится пыльный тополь,
Запутался в листве прозрачный циферблат,
И в темной зелени фрегат или акрополь
Сияет издали, воде и небу брат.

Образность, вызывающая искренние эмоции, свет, придающий тексту дополнительную яркость, — разве это не сродни поэтической строке? Волкова словно дирижирует волшебной палочкой, и возникает эффект полного погружения читателя в текст. Так глубокая проза ассоциируется с Поэзией. Обладающие истинно «петербургским зрением» читатели могут это увидеть.

Всё богатство изобразительных средств использует автор, чтобы перенести читателя в свой Город, дать ему пожить какое-то время жизнью героев повести. Петербург царских времен завораживает, а течение Невы становится символом меняющегося времени. Реальное соединяется с подменным, двусмысленность завоёвывает повествовательное пространство, и человек на сломе эпох ощущает грозную неясность, утрату связей и беззащитность.

Об этом говорит сама Светлана Волкова в одном из интервью: «В каждой моей истории, явно или не очень, но есть подмены… Подмены есть в жизни каждого из героев, подмена есть у эпохи, в которой они живут. И лишь Петербург неизменен в своей мистической власти над каждым из своих обитателей».

Повесть «Лукавая хирургия» — наглядная иллюстрация её слов. Подмена здесь — визитная карточка писателя и смысловой символ текста.
Текст не только поэтичен, но и созвучен музыкальному ритму. Автор с его удивительным видением буквально творит чудеса и ведёт незаметную читателю игру. История сплетается с беллетристикой, впечатление от прочитанного усиливают детали, монологи, метафизические уходы от реальности, абсурд, драма, элементы психологического триллера.

Знакомство с героями повести автор начинает с чёткого определения времени и места действия. Налицо классическое начало, остаётся только найти то самое «ружьё», которое выстрелит в конце истории.

«В канун пасхи 1913 года студент последнего курса Императорской Военно-медицинской академии Митя Солодов выкупил себе личного покойника».

В самой первой фразе автор даёт читателю информацию, содержащую ключ к пониманию текста. Итак, действие повести связано с анатомическим театром, где Митя Солодов собирается препарировать покойника. Сама идея напоминает абсурдистскую, и вся последующая история, рассказанная автором, заставляет задуматься о том, что немало «подменных понятий» ожидает Россию тех времён. Кстати, к абсурду мы ещё вернемся в нашем разговоре.

В повести отчетливо прослеживаются две линии: любовь и профессия врача. Все остальные линии текста расходятся от этих двух.
«Митина любовь — огромная, болезненная, иссушившая его всего, выпотрошившая сердце до состояния мятой поломойной тряпицы, закончилась наконец полным разрывом и полным же опустошением души. Её звали Елена…»

Митя прогуливал учебные занятия, поэтому его «клевала совесть», а во сне несуществующие пациенты «тянули тощие жилистые руки и упрекали в том, что он неправильно сделал секции». Более того, профессор Крупцев грозит нерадивому студенту отчислением, и тот решает восполнить пробелы, тренируя операции на трупе.

Однажды Митя читает объявление о том, что в скором времени в академии пройдёт уникальная операция профессора Крупцева. Именно это объявление становится ключевым для разворачивания сюжета.

Но сначала наш герой попадает в аудиторию, где показательную операцию на трупе проводит профессор Веденичев. «Митя, как и все студенты, прекрасно знал этот многократно используемый в обучающих целях многострадальный кадавр, ему даже подарили имя: Иван Иваныч.» Детали в этой сцене, как и в повести в целом, становятся одним из главных средств выразительности. Волкова придает деталям «вещность», в её описаниях прослеживается связь между этой «вещностью» и внутренней жизнью героев. Выкупленный труп, объявление на стене, река, в которой позже Митя видит лицо Елены, — всё это детали, играющие роль символов, и каждый из них важен для понимания текста.

Ночью в анатомическом театре, подготавливая операцию, Митя постоянно думает о том, что вот этот труп ещё недавно был живым человеком. Студент пытается угадать его прошлое, понять причину смерти. «Электрическая лампа, висящая над столом, мигала, отбрасывала мешающие тени, которые при операции на живом человеке могли спровоцировать фатальную ошибку хирурга». Митю беспокоит эта мысль, но тут автор использует сильнейшую метафору: с первым же разрезом, сделанным героем, за окном начинается дождь. Его капли словно смывают всё ненужное, и Митя виртуозно проводит операцию. Так перед читателем возникает образ человека, которого судьба наградила величайшим даром — «врач божьей милостью». Зримость текста здесь поразительна, кажется, что руки Светланы Волковой на время становятся руками Мити Солодова.

Анатомический театр — аллегория театра абсурда. Мистическим образом появляющийся в театре антигерой предлагает Мите сделку. Этим антигероем становится профессор Крупцев, гроза академии, громко проповедующий о кодексе врачебной чести. Оказывается, профессор давно страдает от тремора пальцев рук, и это заставляет его нарушить важнейшую заповедь врачебной этики. Крупцев покупает согласие Мити тайно заменить его на операции, о которой говорилось в объявлении. Таким образом не только нарушается кодекс врача, но и попираются моральные устои.

«Митя подумал, а что ежели он сейчас скажет, что не согласен, что в подлогах не участвовал и участвовать не собирается? Но вместо этого молча кивнул».

Здесь автор не просто использует прием подмены понятий, он проводит черту, отделяющую добро от зла. Именно профессору Крупцеву, человеку, забывшему свой врачебный долг, мы обязаны названием «Лукавая хирургия», где слышна явная метафора лжи.

Митя понимает, что у него маловато опыта для операции, предложенной Крупцевым, но его захлестывает безумная надежда.

«И с каким-то необыкновенным спокойствием подумал, что подменная операция больше всего и нужна ему для того, чтобы переродиться, стать кем-то другим — не полноценным хирургом, конечно, до этого еще далеко, но кем-то живым без Елены, свободным, новым».

Не в первый раз читатель сталкивается в прозе Волковой с тем, что город резонирует с состоянием героев, остро подчеркивая внутренние колебания, ощущение непрочности и недосказанности. Ветер на реке, непостоянный свет, колонны академии, которые становятся барьером между Митей и реальностью, — всё работает на это.

В день операции Митя приказывает себе не думать о Елене, но не думать не может.
«Тогда, подойдя к Неве, Митя громко крикнул воде:
“Сегодня я излечусь!” — и, сжав кулаки, загадал: операция станет точкой в его сердечных муках».
Драматичность монолога Мити, богатство языковых деталей, используемых автором, создают для читателя пространство такой силы, что в памяти всплывают стихи.

Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи!
                      (Осип Мандельштам, «Бессонница»)

Момент операции становится важнейшей точкой для Мити. Неуверенность отступает, любовь и страсть остаются в другой реальности. Маски сорваны, театр абсурда превращается в драму. Сейчас есть только врач и живой пациент на операционном столе. Митя блестяще проводит «подменную» операцию, по ходу которой выясняется, что пациент — Митин соперник в любви. Прямо на операционном столе у него открывается прободная язва. Долг врача, несмотря на возражения профессора, переданные через медсестру, заставляет Митю изменить план операции, чтобы спасти человека.

«Скажете хоть слово — разоблачу к дьяволу и вас, и вашего хозяина! — зло процедил Митя».

Мысль об абсурдности происходящего переходит в другую плоскость. Перед нами не только доказательство того, что Митя Солодов — настоящий врач. Всё это его защита от лжи, путь к освобождению от Елены и всего, что мешает творить во имя Добра.

За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?
                      (Осип Мандельштам, «Бессонница»)

Хотя только благодаря Мите не произошло непоправимое, профессор Крупцев не признаёт и даже не осознаёт свою ошибку. А Митя, в свою очередь, не чувствует себя победителем. Проходя после операции по залу, он бросает взгляд в зеркало.

«И взгляд — чужой. Взгляд не победителя, проделавшего безупречно две хирургических операции, — нет, это был взгляд маленького затравленного зверька, ещё живого, но которого вот-вот пустят на шкурку».

Но для Мити обман и самодовольство Крупцева теперь не имеют значения, он понимает главное: его, Митина, хирургия — настоящая, не лукавая, хирургия чести и достоинства. Здесь даже неискушенный читатель увидит метафору правды.
Невольно возникает аллюзия к рассказу Василия Аксёнова «Победа», где самодовольное хамство, условно выигрывая, не получает ничего. Только у Аксёнова на кону — победа в шахматной партии, а в нашей повести — жизнь человека.

Любовное чувство Мити, глубокое, полное противоречий и неоднозначности, оттенённое деталями внешнего мира, в конечном итоге раскрывает в нём всё лучшее. Возможность развязаться с Еленой, сделавшейся его наваждением, Митя ставит в зависимость от исхода операции. Таким образом Волкова сплетает две основные линии в единый интереснейший сюжет. Сильная «романная» линия получает неожиданное продолжение, когда на операционном столе оказывается именно Чесноков, новый возлюбленный Елены. Здесь не чувствуется чрезмерности, скорее подчеркивается человеческий и врачебный выбор героя. Рука со скальпелем, ведомая божественным промыслом, — сродни руке художника в момент наивысшего раскрытия таланта. Для Мити опытом вдохновения оказалась его любовь, и этот полёт у него уже никто не отнимет.

Здесь имеет смысл снова сказать о Неве, которая появляется в тексте на правах героини, поддерживает внешним образом Митину любовь, резонирует с ней. В метафорическом смысле река передаёт душевное состояние героя на протяжении всего текста, показывая путь его внутренних перемен.

«И в этот день он впервые не увидел в её мятущихся водах лица Елены».

Снова мне приходят на ум стихи — как всегда, когда переполняет чувство ожидания освобождения от того, что не отпуская держит в такой мощной прозе.

Золотое руно, где же ты, Золотое руно?
Всю дорогу шумели морские тяжёлые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный.
                                           (Осип Мандельштам)

Сюжетная плотность повести поразительна: здесь есть потери и обретения, история любви, философские размышления, интрига и её разрешение. Мы возвращаемся в те времена, когда слова «клятва Гиппократа» имели изначальный сакральный смысл.

Автор не дает ответа на вопрос, можно ли оправдать обман спасением человеческой жизни. Ответы читателю придется искать самостоятельно, глубоко заглядывая в себя. И всё же есть нечто, способное приблизить нас к ответу. Пройдёт четыре года, и в предреволюционном Петрограде профессор Крупцев будет умирать от запущенной фибромы. Коллеги, светила науки, будут тщетно уговаривать его на операцию. В конце концов, Крупцев согласится, но при условии, что операцию сделает доктор Солодов. И Митя, уже Дмитрий Валентинович Солодов, сельский врач, виртуозно проведя операцию, спасёт больному жизнь. В повести всё символично, переполнено наслаивающимися друг на друга смыслами, но мысль о победе Правды и Добра над Ложью и Злом читается более чем явно.

Спасение жизни человека — главный нравственный закон для Светланы Волковой. «Лукавая хирургия» — призыв к философскому осмыслению человеческого долга и долга врача. Это разговор с читателем о любви и освобождении, о справедливости — самой большой редкости в этом мире, о честности — самой трудной добродетели во все времена. На фоне несущей свои воды Невы и колонн Военно-медицинской академии мы видим образ будущего светила русской хирургии, крепко держащего в руке скальпель. И яркий луч света, отражённый от него, ослепляет нас внезапной вспышкой.