Николай Маркелов ‖ «Под небом места много всем…»

Русская литература: кавказский акцент

У русской литературы есть приемные дети или, говоря точнее, приемные персонажи. Да что там персонажи — главные герои! То есть главные герои, не являющиеся по национальности русскими. У Лермонтова, например, Мцыри, у Толстого — Хаджи-Мурат. Есть и другие. Кажется, ничего странного или даже страшного в этом нет: все люди братья! И все же мы попробуем разобраться, как это все случилось и какой урок нам преподносит на этот счет наша великая русская словесность.

Александр Грибоедов: «Первый стрелок и наездник»

На Кавказе, как и всегда, шла война.

Осенью 1825 года на Кавказской укрепленной линии разыгрались драматические события. В конце сентября крупный отряд горцев, разгромив Оплошный пост, охранявший дорогу, напал на казачью станицу Солдатскую. Часть жителей была убита, а в плен попало сто тринадцать душ. Дочиста разграбив дома и уходя за Малку, горцы, по обычаю, подожгли селение. Приведем описание этих событий, оставленное главнокомандующим тогда на Кавказе генералом А.П. Ермоловым:

«В октябре вспыхнуло возмущение в Кабарде; некоторые их владельцы бежали в горы, дабы пройти на Кубань, но прежде напали они на селение Солдатское и разграбили оное, вспомоществуемы будучи перешедшею к ним из Кубани сильною партиею. В нападении сем участвовали почти все живущие по Малке кабардинцы. Трусость подполковника Булгакова, командира Кабардинского пехотного полка, не допустила наказать хищников, ибо догнавши их в тесном ущелье, обремененных добычею и пленными, не смел на них ударить… Партия сия и соединившиеся кабардинские изменники, на возвратном пути своем, находя удобнейшие дороги захваченные нашими войсками, принуждены были вдаться в непроходимые пути почти у самого хребта Кавказа, где испытав ужасный холод, бросивши вообще всех лошадей, потеряв много людей погибшими, возвратилась за Кубань…»¹

Этот эпизод, обычный, в общем-то, в условиях Кавказской войны, еще имел свои последствия, ибо Ермолов ничего не забыл и никого не простил. Прежде всего, он изгнал с Кавказа подполковника Булгакова, которого публично заклеймил «подлым трусом». Со временем открылось и то, что одним из «кабардинских изменников», участвовавших в разорительном набеге на станицу Солдатскую, оказался молодой князь Джамбулат Кучуков, сын влиятельного кабардинского валия (правителя) Кучука Джанхотова. Это был отважный, дерзкий, совершенно хладнокровный в любой опасности воин и, говоря современным языком, успешный в своих опасных предприятиях полевой командир. Ермолов с уважением относился к старому князю, лояльному к русским военным властям, он давно и хорошо знал и Джамбулата. Более того, именно Джамбулат в качестве представителя горской знати сопровождал генерала во время его посольства в Персию. Теперь же возмездие за предательство последовало неотвратимо, а исполнителем воли главкома оказался начальник корпусного штаба генерал А.А. Вельяминов.

По требованию Вельяминова Кучук и Джамбулат, сопровождаемые узденями, прибыли в крепость Нальчик. Старый князь со смирением принял слова о том, что воля Ермолова должна быть исполнена беспрекословно и что сын его будет разоружен и арестован. Зная неукротимый нрав Джамбулата, Вельяминов заранее принял необходимые меры, окружив дом командой вооруженных солдат. Свидетелем последовавшей душераздирающей сцены стал служивший в это время на Кавказе русский поэт Александр Сергеевич Грибоедов, сопровождавший Вельяминова в походе. В одном из его писем к Вильгельму Кюхельбекеру сохранился горький и честный рассказ о последнем сражении и гибели Джамбулата Кучукова:

«Дела здешние были довольно плохи, и теперь горизонт едва проясняется. Кабарду Вельяминов усмирил, одним ударом свалил двух столпов вольного, благородного народа. Надолго ли это подействует? Но вот как происходило. Кучук Джанхотов в здешнем феодализме самый значительный владелец, от Чечни до абазехов никто не коснется ни табунов его, ни подвластных ему ясырей, и нами поддержан, сам тоже считается из преданных русским. Сын его, любимец Алексея Петровича, был при посольстве в Персии, но не разделяя любви отца к России, в последнем вторжении закубанцев был на их стороне, и вообще храбрейший из всех молодых князей, первый стрелок и наездник и на все готовый, лишь бы кабардинские девушки воспевали его подвиги по аулам. Велено его схватить и арестовать. Он сам явился по приглашению в нальчикскую крепость, в сопровождении отца и других князей. Имя его Джамбулат, в сокращении по-черкесски Джамбот. Я стоял у окна, когда они въезжали в крепость, старик Кучук, обвитый чалмою в знак того, что посетил святые места, Мекку и Медину, другие не столько знатные владельцы ехали поодаль, впереди уздени и рабы пешие; Джамбот в великолепном убранстве, цветной тишлой поверх панцыря, кинжал, шашка, богатое седло и за плечами лук с колчаном. Спешились, вошли в приемную. Тут объявлена им воля главнокомандующего. Здесь арест не то, что у нас, не скоро даст себя лишить оружия человек, который в нем всю честь полагает. Джамбот решительно отказался повиноваться. Отец убеждал его не губить себя и всех, но он был непреклонен; начались переговоры; старик и некоторые с ним пришли к Вельяминову с просьбою не употреблять насилия против несчастного смельчака, но уступить в сем случае было бы несогласно с пользою правительства. Солдатам велено окружить ту комнату, где засел ослушник; с ним был друг его Канамат, при малейшем покушении к побегу отдан был приказ, чтобы стрелять. Я, знавши это, заслонил собою окно, в которое старик отец его мог бы все видеть, что происходило в другом доме, где был сын его. Вдруг раздался выстрел. Кучук вздрогнул и поднял глаза к небу. Я оглянулся. Выстрелил Джамбот, из окна, которое вышиб ногою, потом высунул руку с кинжалом, чтобы отклонить окружающих, выставил голову и грудь, но в ту же минуту ружейный выстрел и штык прямо в шею повергли его на землю, вслед за этим еще несколько пуль не дали ему долго бороться со смертию. Товарищ его прыгнул за ним, но среди двора также был встречен в упор несколькими выстрелами, пал на колена, но они были раздроблены, оперся на левую руку и правою успел еще взвести курок пистолета, дал промах и тут же лишился жизни.

Прощай, мой друг; мне так мешали, что не дали порядочно досказать этой кровавой сцены; вот уже месяц, как она происходила, но у меня из головы не выходит. Мне было жаль не тех, которые так славно пали, но старца отца. Впрочем, он остался неподвижен и до сих пор не видно, чтобы смерть сына на него сильнее подействовала, чем на меня…»²

Наряду с «Валериком» Лермонтова и «Хаджи-Муратом» Льва Толстого это самые выразительные строки во всей нашей литературе, столь откровенно и резко рисующие необыкновенно долгую «кровавую сцену», известную под названием Кавказской войны. Набеги на русские пределы из-за Терека и Кубани и захват пленных отмечались и в период правления Ермолова на Кавказе и еще долго после него. Может показаться невероятным, но в 1825 году горцы имели реальную возможность захватить в плен и самого «проконсула Кавказа». Этот поразительный факт мог бы вызвать справедливые сомнения, не будь он подробным образом описан самим прославленным генералом. «Из Червлённой станицы выехал я 20 ноября рано поутру, — сообщает Ермолов. — День был мрачный и по земле расстилался чрезвычайно густой туман. Были неверные слухи, что партия чеченцев намеревалась переправиться на левый берег Терека. Им известно было о моем выезде по заблаговременному заготовлению лошадей и конвоя, по той причине, что оных нет на местах в достаточном количестве. Партия до тысячи человек, приблизившись к Тереку против Казиорского Шанца, отрядила на нашу сторону 400 человек, дабы напасть на меня. Места совершенно открытые допустили бы меня заметить в далеком расстоянии, но густой туман тому воспрепятствовал, и я проехал спокойно. Вскоре после напали они на большую дорогу, схватили несколько человек проезжих и пустились на казачьи хутора в надежде на добычу. Едва отпустил я конвой, прибыв в Калиновскую станицу, как дано было знать о появившейся партии. Конвой, состоявший из 120 человек храбрых гребенских казаков, быстро помчался к Казиорскому Шанцу, где, нашедши чеченцев, ударил на них и в величайшем замешательстве погнал к Тереку. Они оставили несколько человек убитыми и всех захваченных пленных. Вскоре подоспели казаки из Калиновской станицы с одним конным орудием, и чеченцы удалились от Терека. Таким образом ускользнул я от сил несоразмерных, но не думаю, однако же, чтобы для того только, дабы схватить меня, решились они на большую потерю, без чего нельзя было преодолеть казаков»³.

Скажем еще несколько слов о литературной судьбе Джамбулата Кучукова. Его личная отвага и отчаянная попытка вырваться, ценою жизни, из рук врагов произвели впечатление не только на Грибоедова. В повести А.А. Бестужева-Марлинского «Аммалат-бек» молодой князь по имени Джембулат выведен как предводитель крупной партии горцев, предпринявшей грабительский набег на Линию: «Кабардинцы и чеченцы, ободренные отсутствием главнокомандующего, собрались в числе полуторы тысячи человек сделать нападение на какую-нибудь деревню за Тереком, ограбить ее, увезти пленников, угнать табун. Предводителем был кабардинский князек Джембулат».

Гораздо изобретательнее и смелее в использовании исторического материала оказался писатель советского времени Ю.Н. Тынянов. У него Джамбулат попал в персонажи повести «Кюхля», вышедшей в свет в 1925 году. Автор не только пересказал, близко к тексту, часть письма Грибоедова, но и добавил к нему воспоминания одного кавказского офицера, — воспоминания, безусловно, интересные, но не имеющие к аресту Джамбулата никакого отношения.

Тынянов, высококвалифицированный литературовед, писал в данном случае не научную статью, а художественную прозу и, разумеется, имел право на свободное обращение с реальными фактами, — имел бы, если бы его писательская фантазия, а, может быть, и стремление передать события в духе господствовавшей идеологии не завели его на этот раз слишком далеко: не только к искажению фактической стороны дела, но и подмене истинного смысла всего кровавого происшествия.

Вот некоторые подробности.

Повесть Тынянова, как ясно из её названия, посвящена жизнеописанию поэта и декабриста Вильгельма Карловича Кюхельбекера. В продолжение полугода, в 1821–1822 гг., Вильгельм служил в тифлисской канцелярии Ермолова, откуда был уволен из-за дуэли с таким же мелким, как и сам, чиновником Н.Н. Похвисневым. Отношение к Ермолову, поначалу благоговейное, быстро сменилось у изгнанника раздражением и неприязнью. Если в первые минуты восторга Кюхельбекер посвятил главкому настоящую оду, получившую похвалу Пушкина, то, вернувшись из Грузии, он напечатал стихотворение «Проклятие», в котором осыпал неназванного «злодея» и «тирана» хулой и бранью.

Что же происходит в повести Тынянова?

Во-первых, эпизод с арестом Джамбулата автор переносит из Нальчика в Тифлис, где находился штаб Кавказского корпуса. Такая перемена места понадобилась исключительно для того, чтобы ввести в действие двух новых персонажей — Кюхельбекера (в реальности он давно в Петербурге) и Ермолова, который теперь лично руководит разоружением князя, а потом отдаёт и приказ о его расстреле.

Во-вторых, посмотрим, как ведет себя в сложившейся ситуации Джамбот. Он краснеет, потом хватается за рукоять кинжала и начинает гневно выкрикивать в лицо главкому обвинения в трусости и подлости. Вот здесь Тынянову как раз и пригодились воспоминания кавказского офицера, который, действительно, наблюдал подобную сцену, но происходила она не в Тифлисе, а в Дагестане, и оскорбления и обещание истребить всех русских яростно выкрикивал в лицо Ермолову вовсе не Джамбулат, а фанатичный местный кадий. Приказа о его расстреле Ермолов не давал; кадий же был подвергнут наказанию нагайками, но осудили его, по требованию главкома, и тут же исполнили жестокий приговор сами старейшины селения⁴.

В «Кюхле» наступает, тем временем, сюжетная (и идейно-политическая!) кульминация: благородный Вильгельм бросается между Джамбулатом и направленными на того солдатскими штыками, пытаясь закрыть своей грудью обреченного кабардинского князя.

Александр Пушкин: «Вблизи развалин Татартуба…»

«Кавказский пленник» Пушкина, вышедший в свет в 1822 году, имел ошеломительный успех. Действие его второй кавказской поэмы «Тазит» происходит в Кабарде — «вблизи развалин Татартуба», и персонажи поэмы, соответственно, «адехи», то есть адыги (адыге — самоназвание кабардинцев, черкесов и адыгейцев). Потом автор об этом как будто забыл, и из дальнейшего текста следует, что его герои уже «чеченцы». В черновиках поэмы встречаются еще и «черкесы». Поэма посвящена, собственно, проблеме кровомщения. Старший сын старика Гасуба «рукой завистника убит». Младший сын Тазит неожиданно проявляет себя как отступник горских обычаев: встретив во время дальней отлучки убийцу брата, он из каких-то странных гуманитарных соображений («Убийца был / Один, изранен, безоружен…») пощадил кровника. Обвиняя сына в неисполнении «долга крови», старик «грозно возопил»:

Поди ты прочь – ты мне не сын,
Ты не чеченец – ты старуха…

Поэму Пушкин не окончил, сохранились только черновые планы, породившие в ученых кругах разноречивые предположения о развязке сюжета. Полагают даже, что, встретив миссионера, Тазит принял христианство, поступил на русскую военную службу и сражался против своих.

Поэму очень высоко (и страстно!) оценил Белинский. «Отец Тазита, — писал он, — чеченец душой и телом, чеченец, которому непонятны, которому ненавистны все нечеченские формы жизни, который признает святою и безусловно истинною только чеченскую мораль и который, следовательно, может в сыне любить только истого чеченца»⁵.

Белинский, может быть, в жизни никаких чеченцев не видел и до их морали дела ему вовсе не было. Для него это только форма подцензурного иносказания. «Галилея в Италии, — продолжает он, — чуть не сожгли заживо за его несогласие с чеченскими понятиями о мировой системе, но там человек  знанием опередил свое общество и, если б был сожжен, мог бы иметь хоть то утешение перед смертию, что идей-то его не сожгут невежественные палачи… Здесь же человек вышел из своего народа своею натурою без всякого сознания об этом, — самое трагическое положение, в каком только может быть человек!.. Один среди множества, и ближние его — враги ему; стремится он к людям и с ужасом отскакивает от них, как от змеи, на которую наступил нечаянно… И винит, и презирает, и проклинает он себя за это, потому что его сознание не в силах оправдать в собственных его глазах его отчуждения от общества… И вот она — вечная борьба общего с частным, разума с авторитетом и преданием, человеческого достоинства с общественным варварством! Она возможна и между чеченцами!..»⁶

Все это показательно в том смысле, что Тазит у Пушкина, как потом и Мцыри у Лермонтова, — чеченец, можно сказать, не этнический, а чисто литературный. Национальная раздвоенность (или удвоенность) персонажей поэмы имела свои последствия. После вдохновенного пассажа о «чеченских понятиях» Белинский вдруг сбивается и воздает хвалу Пушкину за последние стихи поэмы, представляющие уже «живое изображение черкесских нравов». Столь явная нестыковка заставила издателей «Полного собрания сочинений» Белинского сделать особое примечание: «Отождествление чеченцев с черкесами восходит к тексту поэмы Пушкина.  Какой именно народ (чеченцы или черкесы) изображен в «Тазите» — еще не установлено»⁷.

Впоследствии похожие затруднения («какой именно народ») вызвал у Белинского и анализ лермонтовской «Бэлы». Героиню повести он именует черкешенкой, забывая, что черкешенки не говорят по-татарски. Азамат для него то черкес, то татарчонок. Население аула, куда Максим Максимыч и Печорин приглашены на свадьбу, у него также черкесы, хотя действие повести происходит за Тереком, в Чечне. Трудно упрекать в этой путанице великого критика, преодоление подобной этнографической нечуткости не состоялось, кажется,  в нашем сознании и по сей день. Говоря современным языком, и Тазит, и Бэла, и вся ее родня — это всего лишь, увы, «лица кавказской национальности».

Побывав на Тереке в детские годы, Лермонтов видел жизнь пограничных казачьих станиц и в более  зрелую пору, когда «изъездил Линию всю вдоль» во время первой кавказской ссылки. Существует предание, что именно здесь, в станице Червлённой, Лермонтов написал свою «Казачью колыбельную песню». В хате, где поэт остановился на постой, он услышал, как молодая ка­зачка напевает над колыбелью. Присев к столу, Лермонтов тут же на­бросал стихи, ставшие впоследствии народной песней:

По камням струится Терек,
Плещет мутный вал;
Злой чечен ползет на берег,
Точит свой кинжал…

По тем же впечатлениям Лермонтов написал и стихотворение «Дары Терека», названное Белинским «поэтической апофеозою Кавка­за». По строю и звучанию оно близко гребенскому казачьему фолькло­ру. Волны Терека приносят в дар старцу Каспию «кабардинца удало­го»  — воина, погибшего на поле битвы, а потом и «дар бесценный» — труп молодой казачки, окровавленной жертвы какой-то неизвестной нам трагической любовной истории:

По красотке молодице
Не тоскует над рекой
Лишь один во всей станице
Казачина гребенской.
Оседлал он вороного
И в горах, в ночном бою,
На кинжал чеченца злого
Сложит голову свою…

Дважды повторив формулу о злом чеченце, Лермонтов следует, скорее, народной поэтической традиции, а вовсе не стремится под­черкнуть непримиримость к извечному врагу. Напротив, в «Бэле» он преклоняется перед «способностью русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить», о чем он позже (и более подробно) расскажет в очерке «Кавказец».

В «Бэле» близость враждебного населения передается легкими штрихами: героиня повести, беспокоясь из-за долгого отсутствия Печорина на охоте, придумывает «разные несчастия: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил в горы…» Печорин же, рассказывая о себе Максиму Максимычу, роняет следующее замечание: «Вскоре перевели меня на Кавказ: это самое счастливое время моей жизни. Я надеялся, что скука не живет под чеченскими пулями — напрасно: через месяц я так привык к их жужжанию и к близости смерти, что, право, обращал больше внимания на комаров…»

На Тереке, в казачьей станице Червлённой происходит и действие повести «Фаталист», от­крывающейся фразой из журнала Печорина: «Мне как-то раз случи­лось прожить две недели на левом фланге; тут же стоял батальон пехо­ты…» Едва обозначенная сюжетная линия, связывающая героя романа и хорошенькую казачку Настю, тут же и обрывается. Повесть о гребенских казаках написал годы спустя совсем другой русский офицер. Отношение же к «немирным» соседям здесь передано незатейливой репликой: уговаривая казака-убийцу покориться, старый есаул восклицает: «Побойся Бога! Ведь ты не чеченец окаян­ный…» Равно и наш бывалый офицер из очерка «Кавказец» выражает­ся в том же духе: «Чеченцы, правда, дрянь…»

 «Чеченский след» в поэзии Лермонтова не всегда очевиден. В сти­хотворении «Валерик» он сам называет имя своего кунака-чеченца Галуба, но это, по-видимому, условный персонаж, в черновом автографе есть и другие варианты (Юнус и Ахмет). Чеченская тема звучала бы здесь сильнее, но многие строки Лермонтов из окончательного текста вычеркнул:

Чечня восстала вся кругом:
У нас двух тысяч под ружьем
Не набралось бы…
Уж раза три чеченцы тучей
Кидали шашки наголо…

Чтобы попробовать истолковать  «окаянный» и «дрянь» более расширительно, имея в виду представления не только гребенских староверов и Максим Максимычей, а русское общественное сознание в целом, обратимся к книге Платона Зубова «Картина Кавказского края». Она вышла в Петербурге в 1835 году, то есть примерно в то вре­мя, когда и происходят события, описанные в «Фаталисте». «Народ сей, — замечает автор о чеченцах, — отличается от всех горских пле­мен особенным стремлением к разбоям и хищничеству, алчностью к грабежу и убийствам, коварством, воинственным духом, смелостию, решительностью, свирепством, бесстрашием и необузданною наглостию»⁸. Сам Лермонтов едва ли разделял подобные взгляды. Изображая «тревоги дикие войны», он умел увидеть происходящее и глазами тех, с кем судьба свела его в непримиримой схватке. Старик-чеченец, поведавший ему историю Измаил-Бея, абрек Казбич и пленный юноша Мцыри — эта череда лермонтовских персонажей-чеченцев говорит о его глубоком интересе к народу, находящемуся в смертельной вражде с его собственной родиной. В образе Мцыри нашел выражение мир идей и чувств самого Лермонтова, и в самых горьких и одновременно самых главных словах поэмы — «Я мало жил и жил в плену…» — отчетливо слышен собственный голос поэта.

Вспомним также и о том, что для Печорина, этого лермонтовского alter ego, представляло несомненное удовольствие хотя бы внешнее перевоплощение в черкеса. «Я думаю, — заносит он в свой дневник, — казаки, зевающие на своих вышках, видя меня скачущего без нужды и цели, долго мучились этою загадкой, ибо, верно, по одежде приняли меня за черкеса. Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы. И точно, что касается до этой благородной боевой одежды, я совершенный денди; ни одного галуна лишнего; оружие ценное в простой отделке, мех на шапке не слишком длинный, не слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной точностью; бешмет белый, черкеска темно-бурая. Я долго изучал горскую посадку: ничем нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое искусство в верховой езде на кавказский лад». Не ограничиваясь простой констатацией, Лермонтов использует это пристрастие своего героя в одной из самых динамичных сцен повести, когда Мери приходит в ужас, неожиданно увидев перед собой Печорина в образе черкеса.

Упоминание Татартупа (буквально «Татарский стан») в «Тазите» навеяно, несомненно, дорожными впечатлениями Пушкина. «Первое замечательное место есть крепость Минарет… — вспоминал поэт, работая  над «Путешествием в Арзрум». — Справа сиял снежный Кавказ; впереди возвышалась огромная, лесистая гора; за нею находилась крепость. Кругом ее видны следы разоренного аула, называвшегося Татартубом и бывшего некогда главным в Большой Кабарде. Легкий одинокий минарет свидетельствует о бытии исчезнувшего селения. Он стройно возвышается между грудами камней, на берегу иссохшего потока. Внутренняя лестница еще не обрушилась. Я взобрался по ней на площадку, с которой уже не раздается голос муллы. Там нашел я несколько неизвестных имен, нацарапанных на кирпичах славолюбивыми путешественниками». Пушкин, — как заметил он в путевом дневнике, — тоже оставил на стене свое имя.

Татартупский минарет, грандиозный памятник старины, достигал в высоту более двадцати метров. Столь выдающаяся деталь ландшафта обращала на себя внимание всех проезжавших, и редко кто мог устоять от соблазна окинуть взглядом окрестность с верхней площадки монумента, уступавшего высотою разве что колокольне Ивана Великого. «Правильность фигуры сего минарета, — сообщает путешественник, — свидетельствует, что строители были весьма искусны в архитектуре. Внутри идет улиткою лестница, по которой всходил я на самый верх»9.

Дважды запечатлел минарет на своих рисунках знаменитый художник Никанор Чернецов, чьею картиною «Вид Дарьяла» Пушкин украсил свой кабинет в доме на Мойке.

Археологические раскопки говорят, что когда-то здесь шумел многолюдный город; он лежал на важном торговом пути. Среди горцев развалины Татартупа пользовались особенным почитанием, Пушкин мог слышать об этом на Кавказе, к тому же в его личной библиотеке хранились книги Луи Филиппа де Сегюра, И.Л. Дебу и С.М. Броневского со сведениями об этом древнем поселении. Шора Ногмов утверждал, что особое значение Татартупа у кабардинцев получило даже устойчивую словесную формулу: «предание продолжало сохраняться в пословице; народ вместо клятвы говорил для утверждения своих слов: татартуп пенжесен — да буду в татартупе многажды!»¹⁰

Выдающийся кавказовед Л.П. Семенов полагал, что у Пушкина «упоминание о Татартупе — тонкий художественный штрих, углубляющий драматическую фабулу, развиваемую в поэме; сын Гасуба убит близ места, чтившегося горцами; тот кто искал здесь прибежища, считался по адату неприкосновенным; следовательно, тот, кто нарушал этот обычай, усугублял свою вину, так как являлся не только убийцей, но и клятвопреступником»¹¹.

Трудно судить, какую роль в развитии сюжета сыграл бы в «Тазите» этот «тонкий художественный штрих», а пока, неспешно передвигаясь по предгорьям Северного Кавказа в сопровождении оказии (то есть надежного конвоя и пушки с курящимся фитилем), поэт-философ предавался раздумьям о будущей судьбе горских народов. Девять лет назад, упомянув в эпилоге «Кавказского пленника» имя Ермолова («Поникни снежною главой, / Смирись, Кавказ: идет Ермолов!»), он оказался плохим пророком: Ермолов пришел и ушел, а Кавказ все еще оставался неусмиренным. Вся война, беспримерная по перенесенным тяготам и принесенным жертвам, была еще впереди.

«Черкесы нас ненавидят, — писал Пушкин в первой главе «Путешествия в Арзрум». — Мы вытеснили их из привольных пастбищ; аулы их разорены, целые племена уничтожены. Они час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги». Здесь же поэт набросал конспективный план покорения Кавказа, высказав сначала стратегически разумные соображения о перекрытии кислорода, а окончив, увы, наивными прожектами о пользе самовара и христианских проповедей: «Что делать с таковым народом? Должно однако ж надеяться, что приобретение восточного края Чёрного моря, отрезав черкесов от торговли с Турцией, принудит их с нами сблизиться. Влияние роскоши может благоприятствовать их укрощению: самовар был бы важным нововведением. Есть средство более сильное, более нравственное, более сообразное с просвещением нашего века: проповедание Евангелия».

В одном из писем кавказской поры Александр Бестужев практически повторил слова Пушкина о положении горцев, теснимых русскими, не возлагая, правда, никакой надежды на блага цивилизации, которые могли бы примирить их со своей злосчастной судьбой: «Русские, как удав, с каждым днем ỳже и тесней стягивают кольца свои и отнимают у них поле за полем, утес за утесом. Их укоряют в неблагодарности, — но, ради Магомета, скажите, за что им быть благодарными? Или в самом деле, наши картечи и штыки такое благодеяние, что век не оплатить за него поклонами? Вспомните об их мстительных обычаях, вспомните об их вере, позволяющей со врагом всякое коварство и, всего более, посудите, как они невежественны. Без всякого сомнения, думать, будто бы торговля или просвещение смягчит их нравы, смешно и безрассудно…»¹²

Впрочем, что делать с Кавказом, тогда не знал никто. Павел Пестель, которого Пушкин назвал «одним из самых оригинальных умов», полагал в «Русской правде» мирных горцев оставить на месте, а буйных «силой переселить во внутренность России, раздробив их малыми количествами по всем русским волостям»¹³. В противоположность ему другой знакомый Пушкина и тоже декабрист — генерал М.Ф. Орлов был убежден, что «так же трудно поработить чеченцев и другие народы того края, как сгладить Кавказ. Это дело исполняется не штыками, но временем и просвещением, которого и у нас неизбыточно…»¹⁴

Пора столь масштабных, как прогностически виделось Пестелю, экспериментов тогда еще не пришла. Нам же, его дальним потомкам, история продемонстрировала мучительную нерезультативность такого пути. В конце концов, победу (если можно говорить о победе) тут одержал не самовар и даже не штык, а топор, то есть все-таки ермоловская осадная стратегия рубки леса, о чем потом одноименным рассказом «Рубка леса», а особенно отчетливо в «Хаджи-Мурате» напомнил Лев Толстой.

Александр Пушкин: «Мансур, человек необыкновенный…»

В путешествии 1829 года по кавказским предгорьям Пушкину припомнился один из героев недавнего прошлого — знаменитый шейх Мансур. «Черкесы очень недавно приняли магометанскую веру, — замечает поэт. — Они были увлечены деятельным фанатизмом апостолов Корана, между коими отличался Мансур, человек необыкновенный, долго возмущавший Кавказ противу русского владычества, наконец схваченный нами и умерший в Соловецком монастыре».

Эта история произошла на Северном Кавказе в 1785 году. Уроженец чеченского аула Алды по имени Ушурма, постигнув премудрости шариата, стал проповедовать соплеменникам газават, то есть войну против «неверных». Он внушал им простую идею: бедствия, которые горцы терпят от русских, есть наказание Всевышнего, посланное им за отступничество от истинной веры. И еще утверждал, что во сне ему явились посланцы Аллаха — два всадника в белых одеждах и велели вести за собой народ. Ушурма принял имя шейха Мансура, что в переводе с арабского означает «победоносный». Его призывы имели успех, и, почувствовав опасность, военные власти направили в Алды карательный отряд полковника Пьери, дабы захватить «лжепророка» и доставить его на Линию.

При первых же выстрелах Мансур успел скрыться, русские сожгли аул и, посчитав дело конченым, двинулись восвояси. И вот тут в дремучих лесах на берегах реки Сунжи разыгрались главные трагические события этого печального дня. Сам Пьери и восемь его офицеров были убиты. Отряд, состоявший из трех батальонов пехоты, почти полностью истреблен, часть людей и два орудия захвачены нападавшими. Это была «первая большая наша неудача в горах Чечни, — замечает историк, — когда, по чеченскому преданию, от всего русского войска остались только фуражки, несшиеся по течению реки»¹⁵. Уцелела лишь горстка наших, а среди них, по счастью, адъютант Пьери — унтер-офицер князь Петр Иванович Багратион, уроженец Кизляра и будущий герой Аустерлица и Бородина.

В какой-то мере виновником поражения оказался сам полковник Пьери: не дождавшись на месте сбора подхода Астраханского полка, он опрометчиво углубился во владения горцев. Вот что сообщает об этом участник событий Сергей Мосолов: «Бригадир Пиери разбит от Шакаили-имама в дефиле, называемой Ханкале, где и сам убит был, а подполковник егерский пропал Каморской, а батальон егерей и 2 гренадерские роты совсем разбиты были от его зависти, что Пиери не хотел разделить с нами над неприятелем победу и от того сам пропал, велено всем собраться на Сунже-реке 7 числа; а Пиери пришел 6-го, а переправившись начал действие один со своим отрядом»¹⁶.

Среди русского населения Мансур получил прозвище «пастух-волк». На крыльях успеха Мансур повел толпу своих  приверженцев на Кизляр. Атакованный ими Каргинский редут, прикрывавший подходы к городу, был охвачен пожаром и взлетел на воздух от страшного порохового взрыва. Ночью чеченцы переправились через Терек, чтобы с рассветом начать штурм Кизляра, но в темноте безнадежно завязли в болотах. Утопая в трясине, лошади сбрасывали седоков, а подоспевшие казаки открыли плотный перекрестный огонь.

Мансур ушел, быстро теряя разбегавшихся сторонников, но вскоре объявился в Кабарде, где пламя газавата стало разгораться с новой силой. Он напал на Григориополисское укрепление, снова попытался взять Кизляр, но всюду был отбит. Для борьбы с мусульманским мессией русские власти сформировали ударный отряд полковника Нагеля, насчитывавший четыре батальона пехоты, роту артиллерии и Моздокский казачий полк. Под этот каток Мансур, также собравший внушительные силы, угодил в ноябре месяце вблизи развалин древнего Татартупа, был наголову разбит и бежал к туркам за Кубань. В 1791 году, когда генерал Гудович взял штурмом Анапу, ее десятитысячный гарнизон был почти полностью истреблен, а укрывшийся в крепости Мансур взят в плен и отправлен в столицу империи.

Для полноты картины добавим, что существует еще и, так сказать, итальянская версия происхождения Мансура, изложенная, например, в первом томе «Кавказской войны» В.А. Потто. Из нее следует, что после поражения шейха на Северном Кавказе один из его сподвижников скрылся, похитив у своего предводителя драгоценности и важные бумаги. Эти подлинные мемуары и письма Мансура осели, в конце концов, в Туринском государственном архиве, где их, годы спустя, обнаружил профессор местного университета. «По этим документам шейх Мансур, — излагает военный историк, — есть не кто иной, как итальянский авантюрист Джованни Батиста Боэтти, уроженец Монферата, где отец его был нотариусом. Пятнадцати лет от роду отец отправил его изучать медицину. Но Боэтти, которому наука не пришлась по душе, скоро бежал в Милан и завербовался в солдаты. Достаточно было двух месяцев, чтобы и военная служба опротивела ему: он бежал в Богемию и после целого ряда странствований, отмеченных то забавными, то печальными похождениями, явился в Рим, где и поступил в монахи в доминиканский монастырь»¹⁷.

Еще через несколько лет Боэтти отправился миссионером на Восток, но эта миссия была для него невыполнима. Всюду изгнанный, пережив череду бедствий, скандалов и заключений под стражу, он скитался по городам и весям от Багдада до Тифлиса, пока, наконец, в его голове не возник фантастический замысел явиться в мусульманском мире новым пророком. Захваченный этой безумной идеей, новоявленный претендент на роль Магомета не замедлил выучить на память весь Коран, но тут же, заподозренный в шпионстве, был арестован турецкими властями и в кандалах доставлен в Константинополь.

Он сумел выбраться и отсюда и счёл за лучшее вернуться в Европу и, между прочим, три месяца провёл в Петербурге, где настойчиво предлагал Потемкину план военного вторжения в Турцию. Свои виды на Константинополь были, разумеется, и у русских, но ввязываться в чужую авантюру светлейший не стал. Обжегшись однажды на турках, Боэтти не захотел больше испытывать судьбу и теперь решился разыграть свой кровавый сюжет среди гор и ущелий Северного Кавказа.

«Плененный Мансур отправлен был в Петербург, — заключает свой рассказ Потто. — Императрица пожелала видеть пленника, и его привезли в Царское Село, где тогда находился двор. Там, как рассказывают, его приказали водить около дворцовой колоннады взад и вперед под окнами, из которых на него смотрела Екатерина».

Ни профессор Оттино, поместивший пространную статью о земляке-авантюристе в туринском историческом журнале, ни другие искатели никаких документов, подтвердивших бы тождественность Боэтти и Мансура, так и не опубликовали. Достоверность итальянской версии вызывала большие сомнения уже у Потто. Документы,  обнаруженные в Турине (по другим источникам — в Пьемонте), весьма преувеличенно представляли подвиги Мансура на Кавказе и к тому же столь явно противоречили русским официальным реляциям, что ныне все это кажется кем-то сочиненной легендой и сгодится разве что в качестве сценария для исторического боевика.

Серьезные возражения по этому поводу высказывал и советский профессор Н.И. Покровский, детально рассмотревший реальность сведений о Мансуре, мелькавших когда-то на страницах итальянской печати. Все эти данные, считал он, слишком неточны, чтобы они могли исходить от человека, стоявшего в самом центре событий. «Мы не хотим всем этим сказать, — заключает свои наблюдения знаменитый историк-кавказовед, — что Боэтти никогда не существовал. Может быть, он даже действовал в Малой Азии и Армении. Но одно несомненно: отождествление Мансура-Боэтти с чеченцем Мансуром не имеет под собой никакой почвы и является плодом поверхностного подхода к источникам и погони за сенсацией»¹⁸.

Имя шейха Мансура было известно Пушкину еще до первой поездки на Кавказ. В письме к Павлу Мансурову от 29 октября 1819 года поэт, обращаясь к приятелю, употребил выражение «чудо-черкес», отметив тем самым сходство его фамилии с именем мятежного пророка. Характерно и другое: представление о Мансуре как о выдающемся деятеле своего времени Пушкин сохранил надолго. Странствуя в 1829 году по кавказским предгорьям, он вновь вспомнил знаменитого шейха, о чем свидетельствует его приведенное выше замечание в первой главе «Путешествия в Арзрум».

И Пушкин, и Потто, и даже Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона допускают неточность, утверждая, что Мансур был сослан Екатериной в Соловецкий монастырь. «Ея императорское величество, — говорят документы, — не почитая его отнюдь за военнопленного, как сущего развратника… указали допросить о всех его нахождениях и всех деяниях его, содержа между прочим под крепкою стражею»¹⁹.  Воля императрицы была исполнена: несколько лет мятежный шейх провел в строгом заточении в каменном гробу Шлиссельбурга, где и окончил свои дни в 1794 году.

Источник ошибки, допущенной Пушкиным, известен. Покинув Кавказ, Раевские вместе с поэтом побывали в Крыму. 17 августа 1820 года путники остановились на даче упомянутого выше С.М. Броневского, в то время — градоначальника Феодосии, «человека почтенного по непорочной службе и по бедности, — как отозвался о нем поэт в письме к брату Льву. — Теперь он под судом — и подобно старику Вергилия, разводит сад на берегу моря, недалеко от города. Виноград и миндаль составляют его доход. Он не ученый человек, но имеет большие сведения о Крыме, стороне важной и запущенной».

В душе Пушкина зрел уже грандиозный замысел «Кавказского пленника», но он, вероятно, не знал тогда главного: бедный градоначальник мог поведать ему много интересного не только о роскошном, хотя и «запущенном» Крыме, но прежде всего —   именно о диком, воинственном и опасном Кавказе, где как раз и прошла большая часть его «непорочной службы».

Раевского в России знали все, а вот сам генерал вполне мог быть связан с Броневским давним личным знакомством: еще в 1796 году они оба участвовали в Персидском походе графа Зубова и оба потом служили на Кавказе. В те времена Броневский и увлекся собиранием материалов о земле, куда судьба, по его словам, завела его на службу. «По выходе войск из Персии на Кавказскую линию, — вспоминал он впоследствии, — я продолжал составлять записки из словесных показаний и старался обзнакомиться с черкесами и другими горцами северной части Кавказа… С 1802 до 1804 находясь в Грузии правителем дел при главнокомандующем генерале князе Цицианове… имел я случай удовлетворить моему любопытству с большею против прежнего удобностию и скопил довольно припасов для моего предмета…»²⁰

Этих «припасов» оказалось так много, что их хватило для издания книги «Новейшие географические и исторические известия о Кавказе, собранные и пополненные Семеном Броневским». Двухтомное сочинение (800 страниц!) вышло в свет в Москве в 1823 году.

Пушкин прав, называя Броневского «человеком не ученым». Исследователем Кавказа того назвать едва ли возможно, ибо «пополнял» он свой труд, просто переписывая страницу за страницей из книг доступных ему тогда ученых авторов, например, Гюльденштедта или Палласа, о чем, кстати сказать, никогда не забывал уведомить своих читателей. Что же касается полноты обзора, исторических подробностей и разного рода деталей кавказской жизни, то тут Броневскому равных нет, и его книга заслуженно пользовалась в свое время огромной популярностью. В конце первого тома был помещен даже «Список особ, благоволивших подписаться на сию книгу». В этом перечне есть замечательные имена. Например, Василий Львович Пушкин, дядя поэта, его же родственник Алексей Михайлович Пушкин, указан здесь и генерал Н.Н. Раевский, а поэт Д.В. Давыдов выписал для себя и друзей целых семь экземпляров этого издания. Граф М.С. Воронцов вместе с графом Браницким заказали восемнадцать книг, имея в виду, вероятно, пополнение не только частных, но и общественных библиотек.

На выход в свет «Новейших известий» благоприятно откликнулся в одном из писем кавказской поры А.П. Ермолов: «Забыл о сочинении Броневского о Кавказе. Доселе не было обстоятельнейшего описания страны здешней, и во многом столько истины, что трудно было бы поправить или сказать что-либо достовернейшего. При таковых началах удобно будет кому-нибудь другому приобщить подробнейшие известия. Тут отыщешь ты все народы, коих издаются литографные костюмы»²¹.

Известно, что «Новейшие известия» Броневского имелись и в личной библиотеке Пушкина. Ее страницы таили для поэта множество «открытий чудных»: здесь содержится, например, пространный рассказ о его кавказском Парнасе — горе Бештау, на заоблачной вершине которой он побывал вместе с Раевскими. Еще более любопытными для Пушкина оказались в книге места о русских пленниках, имевших несчастие угодить в петлю чеченского аркана. Автор не описывает, правда, каких-либо конкретных случаев такого захвата, а воспроизводит во всех подробностях его, можно сказать, принципиальную схему: переправу горцев на тулуке через Терек на русскую сторону, неожиданное нападение из засады и возвращение с добычей в родной аул. Воспользоваться подобной подсказкой Пушкин, разумеется, не мог и нужды такой не имел: его «Пленник» был уже написан и издан. Зато юный Лермонтов, как ведают знатоки, почерпнул в книге необходимые сведения для своих кавказских поэм²².

Что касается судьбы плененного русскими Мансура, тут Броневский допустил досадный промах. На странице 99 поэт мог прочитать следующие строки: «В 1785 году появился у чеченцев проповедник из дервишей, по имени Ших-Мансур, подосланный Портою для возмущения горских народов против России, под предлогом распространения магометанской веры». Здесь же автором сделано примечание: «Лжепророк Ших-Мансур взят был в плен в 1791 году и умер на Соловецком острову в заточении»²³.

Михаил Лермонтов: «Им бог свобода, их закон — война…»

В молодые годы декабрист Александр Иванович Якубович не­сколько лет прослужил офицером на Кавказе и приобрел себе репу­тацию отчаянного храбреца. Когда в 1825 году в «Северной пчеле» под инициалами «А.Я.» была опубликована его статья «Отрывки о Кавказе. Из походных записок», то догадку о подлинном имени автора первым высказал Пушкин. Находясь в Михайловском, он обратился с письмом к Александру Бе­стужеву, близкому приятелю Якубовича, прекрасно к тому же осве­домленному в столичных литературных делах. «Кстати: кто напи­сал о горцах в «Пчеле»? вот поэзия! Не Якубович ли, герой мое­го воображения? — спрашивал поэт. — Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе…»

После декабрьского мятежа Якубович попал в сибирские руд­ники, Бестужеву удалось вымолить монаршее снисхождение: из якутской ссылки его перевели рядовым на Кавказ. На каторге Яку­бович с увлечением перечитывал кавказские повести Бестужева (опубликованные под псевдонимом Марлинский) и просил его пе­редать привет своим старым знакомцам. «Якубович благодарит те­бя за поклон и приписку, — сообщал из Сибири Бестужеву брат Ни­колай, — велит сказать, что ему снится и видится Кавказ…» Якубович даже составил для Бестужева перечень раз­личных примечательных событий кавказской жизни, известных ему по прежней службе, полагая, что какая-либо из этих драматических историй послужит знаменитому писателю материалом для будущих творений. Среди прочего имеется в письме и такая заметка: «…братоубийство князя Рослам-бека Мисостова; адъю­тант Потемкина, человек образованный, — злодей, убийца; ступив на родную землю: грызение совести и раздел крови между убийцами, — вот канва для целого романа»²⁴. Здесь Якубович проявил тонкое литературное чутье, справедливо находя, что этот тем­ный кровавый эпизод недавнего кавказского прошлого перо белле­триста способно развернуть в увлекательный роман. Он, разумее­тся, не мог и представить тогда, что произведение на этот сю­жет уже написано, правда, не в прозе, а в стихах. Речь идет об одной из ранних кавказских поэм Лермонтова.

Поэма или, как сам автор определил ее жанр, восточная повесть «Измаил-Бей» — самое крупное стихотворное произведение Лермонтова, превосходящее по объему «Демона» и «Мцыри» вместе взятых. Главные герои — братья Измаил и Росламбек, черкесские князья — имеют реальных прототипов, а изображенные события — историчес­кую подоплеку. Автор предваряет свой рассказ замеча­нием, что историю борьбы и смерти Измаила ему поведал на Кав­казе, где-то в горах «под камнем Росламбека», какой-то старик-чеченец:

Темны преданья их. Старик чеченец,
Хребтов Кавказа бедный уроженец,
Когда меня чрез горы провожал,
Про старину мне повесть рассказал.
Хвалил людей минувшего он века,
Водил меня под камень Росламбека…

Действие на­чинает развиваться в районе Пятигорья, куда из России возвращается Измаил. О нем становится известно, что был «отцом в Россию послан Измаил», что «четырнадцати лет оставил он края, где был воспитан и рождён» и ещё то, что «служил в российском войске Измаил». Путника поражает пустынный вид края, где еще недавно в цветущих мирных аулах жили «черкесы». Причиной про­исшедшей перемены явилось нашествие опасного врага. Скрывшись от русских в Аргунском ущелье, горцы, возглав­ляемые князем Росламбеком, наносят оттуда мстительные удары:

…Черкес готовил дерзостный набег,
Союзники сбирались потаенно,
И умный князь, лукавый Росламбек,
Склонялся перед русскими смиренно,
А между тем с отважною толпой
Станицы разорял во тьме ночной…

Измаил появляется средь соплеменников в канун решительно­го выступления и, став их предводителем, вызывает зависть Росламбека. В повествование вплетается линия Зары, полюбившей Из­маила. Переодевшись в мужское платье, она под именем юноши Се­лима повсюду сопровождает князя. Вой­на длится два года; русские теснят горцев:

Горят аулы; нет у них защиты,
Врагом сыны отечества разбиты,
И зарево, как вечный метеор,
Играя в облаках, пугает взор…

В финале поэмы предательскую пулю в грудь Измаилу посыла­ет Росламбек — «Жестокий брат, завистник вероломный!» Черкесы, пытаясь обмыть смертельную рану, обнаружили на груди князя крест и, приняв своего вожака за отступника мусульманской ве­ры, осыпают его бранью:

…какой-то локон золотой
(Конечно, талисман земли чужой),
Под грубою одеждою измятой,
И белый крест на ленте полосатой
Блистали на груди у мертвеца!..
« – И кто бы отгадал? – Джяур проклятой!
Нет, ты не стоил лучшего конца;
Нет, мусульманин верный – Измаилу
Отступнику не выроет могилу!..»

Поэма Лермонтова, разумеется, не хроника исторических со­бытий, и его Измаил не во всем похож на своего прототипа. Но выбор поэта здесь не случаен: романтические мотивы его ранних произведений требовали ярких образов и необычных обстоятельств. Незаурядная личность и причудливая судьба реального Измаила, стоявшего в центре многих важных событий на Пятигорье и в Кабарде, как нельзя лучше подходили для этой цели.

Князь Измаил Атажуков (иногда встречается написание Атажукин, в кабардинском звучании — пши Исмель Хатакшоко) происходит из знатного кабардинского рода. Год рождения Измаила не­известен, предположения биографов расходятся в опре­делении этой даты: называют и 1750 и 1771 год. В юности он был послан отцом в Россию, хотя последний никакими симпатиями к северным соседям никогда не отличался. Измаил, как полагают, был просто выдан русским в качестве аманата (то есть заложни­ка), что являлось обычной практикой тех лет. Такими же амана­тами были, например, и двоюродные братья Измаила — Темирбулат и Росламбек Мисостовы. В России Измаил получил светское и во­енное образование, служил в Бугском казачьем полку и за отли­чия при штурме Очакова удостоился чина подполковника. За храбрость, проявленную при взятии Измаила, князь по представлению А.В. Суворова был награ­жден орденом святого Георгия 4-й степени, и его имя впоследствии было вырезано на одной из мраморных досок в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца.

Когда в 1794 году Атажуков вернулся в Кабарду, там сложи­лась напряженная обстановка: притеснения со стороны русских военных властей вызывали протесты населения. Управляющий Кав­казской областью И.В. Гудович счел за лучшее выслать отсюда в Екатеринославскую губернию Измаила и eще двух офицеров-кабар­динцев, в том числе и его родного брата майора Адильгирея Атажукова. Адильгирей бежал из ссылки в Крым и, вернувшись отту­да в Кабарду, возглавил борьбу против русских. Измаил же пред­почел обратиться с прошением к Павлу I, ответный рескрипт ко­торого ничего в судьбе князя не изменил. И только с воцарени­ем Александра I с Атажукова сняли опалу: он был произведен в полковники и получил разрешение вернуться на родину.

Известно, что Измаил не­сколько раз обращался к властям по поводу кавказских дел. В 1804 году им была составлена «Записка о беспорядках на Кавказской линии и о способах прекратить оные», в которой ут­верждалось, что «…усмирить силою сих горских жителей никогда возможности не будет». Измаил же предлагал путь «добровольного покорения»: Россия должна была сначала привлечь на свою сторо­ну кабардинский народ в качестве благого примера остальным. Од­ной из первоочередных мер он называл при этом возвращение ка­бардинцам земель, отрезанных у них с устройством Кавказской ли­нии. Однако командующий на Кавказе генерал П.Д. Цицианов отозвал­ся, что это предложение «превышает меру дерзости», а об авторе его высказался в том смысле, что «Измаил-бей, который, живя столько в С.-Петербурге и имея чин российского полковника, бо­лее для нас вреден, нежели полезен, и вообще почти можно заме­тить, что кто из кабардинцев побывает в России, а особливо по­лучив какие-либо награждения, возвратится в Кабарду, то много теряет уважения от своих собратий, как и сей Измаил-бей, сколь­ко в Кабарде ни сильна его фамилия, доселе не мог приобрести  себе доверия от своих единоверцев»²⁵.

Когда осенью того же 1804 года Измаил вернулся на родину, он оказался здесь в сложной ситуации, еще более драматичной, чем герой лермонтовской поэмы. Покинув Кабарду почти двадцать лет назад, теперь он был не только чужой среди своих, но и среди чужих тоже не свой. Он чувствовал опасность со стороны вра­ждебно настроенных к России кабардинских князей, в том числе — своего двоюродного брата Росламбека Мисостова. Известен до­кумент — «Письмо кабардинских эфендий генерал-майору Дельпоцо», в котором мусульманское духовенство требовало выдачи Из­маила для разбирательства в шариатском суде. В то же время и местные военные власти не доверяли ему до конца, хотя Атажуков официально был направлен сюда для службы на Кавказской линии. Он был даже подвергнут аресту, а его кош близ Бештау уничтожен. Один из кавказских генералов, пристав при кабардинском народе И.П. Дельпоццо характеризует его в осуждающем смысле: «Владелец полковник Измаил Атажуков служил в армии и был по­слан вместе с тем в Екатеринослав; после того долго жил в Пе­тербурге; пожалован кавалером ордена святого великомученика Георгия 4-го класса и брильянтовой медалью; говорит и пишет по-российски и по-французски и имеет жалованья 3000 рублей. Получивши столь много милостей, как бы надлежало мыслить о нем? Правда, что он живет в Георгиевске, но в прочем всё на­против: он жену свою держит в Кабарде, сына родного, который имеет 10 лет отроду, отдал на воспитание одному своему узде­ню, молодому и весьма глупому человеку. Когда едет в Кабарду, снимает с себя крест, медаль и темляк: положит в карман»²⁶.

Черный шелковый темляк с серебряными каймой и кистью был в то время обязательной принадлежностью офицерского холодного оружия. Тем более понятно и нежелание Атажукова, находясь сре­ди соплеменников-мусульман, носить на груди знак отличия в ви­де креста. Вспомним, что и лермонтовский Измаил прятал свою награду под одеждой. «Белый крест на ленте полосатой», то есть эмалевый орден на черно-оранжевой георгиевской ленте, ко­торый черкесы ошибочно принимают за символ принадлежности хри­стианству, на самом деле есть давняя боевая награда Измаила, «Георгий» 4-й степени.

В отличие от героя лермонтовской поэмы Измаил Атажуков никогда не переходил в стан противников России. Напротив, он не оставлял усилий, чтобы убедить своих соотечественников в необходимости прочного союза с северным соседом, исходя при этом вовсе не из абстрактных соображений «дружбы народов» и не из слепой преданности российскому престолу. Атажуков про­явил себя как трезвый прагматик, дальновидно оценивая сложив­шуюся в регионе геополитическую реальность. В речи, произне­сенной на народном собрании кабардинцев в мае 1805 года, он призывал их оставить междоусобные распри и «замешательства противу России»:

«Богатство, силы и могущество российского государства невероятны, оно имеет тридцать шесть миллионов жителей и, ес­ли государь захочет, почти третья часть оного могут быть вои­нами. Положение нашего края подле сильного государства должно обратить все наше внимание, дабы сохранить себя и пользовать­ся нашим имуществом в спокойствии. Поверьте мне, любезные со­отечественники, что нам, не потеряв разума, нельзя и думать раздражать сих сильных соседов…»²⁷

Дальнейший ход истории подтвердил правоту Измаила, Рос­сия установила свое безраздельное владычество на Кавказе. Иное дело, что имперские амбиции военных властей, требовавших от кабардинцев безусловного послушания и подкреплявших эти требования потоками пролитой крови, а с другой стороны и «воинственный разбой», который исповедовала значительная часть горской феодальной знати, — вели к тому, что грозное зарево Кавказской войны полыхало еще несколько десятилетий, и в ее бесконечных битвах, в череде прочих русских писателей, принимал участие и сам автор «Измаил-Бея».

Двоюродный брат Измаила — князь Росламбек Мисостов так­же некоторое время жил в России, где содержался в качестве аманата. Подобно Измаилу Росламбек состоял и среди горских «де­путатов» при светлейшем князе Г.А. Потемкине-Таврическом и до­служился до чина полковника. Однако дальнейшие его действия показали, что он вполне оправдывает эпитеты, которые сопрово­ждают имя Росламбека в лермонтовской поэме: лукавый, злобный, жестокий, вероломный. В конечном счете, мятежный князь перешел в стан ярых противников сближения с Россией. «Росламбек, — пишет о нем военный историк В.А. Потто, — остался в горах и с тех пор сделался одним из самых отчаянных и бешеных абреков»²⁸.

Но опасная острота отношений Измаила и Росламбека опреде­лялась не только их различным расположением к Рос­сии. Современный биограф Измаила приводит сведения о докумен­те — рапорте генерала П.А. Текелли генерал-фельдмаршалу Г.А. Потемкину-Таврическому от 14 апреля 1788 года, в котором сооб­щалось «о серьезных разногласиях в роде Атажукиных по поводу раздела крепостных, что чуть было не привело к убийству детей Мисоста Боматовича Атажукина, а именно Атажуки Мисостовича и лермонтовского Росламбека Мисостовича»²⁹.

Давняя распря двух ветвей одного рода завершилась, в кон­це концов, кровавой развязкой. Вероятно, именно этот «раздел крови» имел в виду Якубович, когда писал Бестужеву из Сибири на Кавказ. Впрочем, беглое и довольно невнятное изложение этой истории Якубовичем не позволяет толковать его заметку однозначно, неясной остается даже ключевая фраза — «братоубийст­во князя Росламбека Мисостова»: трудно понять, был ли убит Росламбек братом или же сам совершил подлое братоубийство, как об этом повествует Лермонтов в поэме. Лермонтовская версия (Росламбек — убийца Измаила) долгое время сомнений не вызыва­ла. Так, известный советский лермонтовед С.А. Андреев-Кривич, не имея никаких документальных ее подтверждений, высказал тем не менее осторожное предположение о том, что «Лермонтов был окружен людьми, которые могли настолько хорошо знать обстоя­тельства жизни и деятельности Измаил-Бея, что они, эти люди, могли сообщить такие факты, которые не получили широкой огласки»³⁰.

Лермонтов, разумеется, знал о своем герое несколько боль­ше того, что мог рассказать ему безвестный «старик-чеченец». Со временем нашлись и факты, не получившие «широкой огласки», но совершенно противоположные догадкам Андреева-Кривича. Сего­дня, основываясь на документальных данных, можно судить уже о том, насколько далеко от реальности увела поэта его фантазия. Глубокий знаток истории и этнографии Кавказа М.О. Косвен разы­скал важное свидетельство, проливающее свет на обстоятельства гибели Росламбека. Это записка 1837 года полковника П.П. Чай­ковского, служившего в I830-40 годах на Кавказе, а некоторое время и в Пятигорске, то есть вблизи всех происходивших собы­тий: «Славный кабардинец Арслан-бек Мисостов, полковник на­шей службы, с европейским образованием, осыпанный щедротами императора Александра благословенного и ласками кавказского начальства. Он ушел за Кубань, привел в сильное движение гор­цев и наносил ужас на русских своими удалыми набегами. Он за­стрелен своим родственником чрез подкуп от нас»³¹.

Более того, в книге Р.У. Туганова «Измаил-Бей» приводится еще один документ, датируемый декабрем 1813 года и не оставля­ющий уже никаких сомнений в насильственной смерти Росламбека: «Его убили в генваре месяце 1812 года по приказу его родствен­ника Измаила Бея и в его присутствии в самое то время, когда он был приглашен им на дружескую пирушку; сам Измаил вскоре после того умер в Георгиевске; они оба имели титул полковников в Российской службе»³².

После смерти Измаила его боевая награда, «Георгий» 4-й степени, была возвращена в капитул ордена. Как видим, Лермон­тов довольно свободно обращался с «историческим материалом», имея в виду особые художественные цели. Избрав Измаила своим главным героем, он до последних строк поэмы сохранял логику созданного образа: защитником оте­чества от сильного и опасного врага поэт хотел видеть отважную и гордую натуру, не запятнавшую себя низким предательством и коварством.

Следовал ли неотступно Лермонтов тем сведениям, которые у него имелись, или смело вносил изменения в реальную судьбу Измаила — в любом случае он смог добиться в своем творении вы­сокого художественного эффекта. Вспомним запись Льва Толстого в дневнике, сделанную под впечатлением лермонтовской поэмы: «Я нашел начало Измаил-Бея весьма хорошим. Может быть, это показалось более потому, что я начинаю любить Кавказ, хотя по­смертной, но сильной любовью…» И хотя Лермонтов не предназначал поэму для печати, многие ее строфы поражают выра­зительностью и силой:

И дики тех ущелий племена,
Им бог свобода, их закон – война,
Они растут среди разбоев тайных,
Жестоких дел и дел необычайных;
Там в колыбели песни матерей
Пугают русским именем детей;
Там поразить врага не преступленье,
Верна там дружба, но вернее мщенье;
Там за добро – добро, и кровь – за кровь,
И ненависть безмерна, как любовь.

Александр Бестужев: «Я был в нескольких жарких делах…»

Пушкин первым и, что удивительно, заочно (они состояли в переписке, но никогда не встречались лично) постиг в Александре Бестужеве главное из его дарований — совершенно оригинальный талант беллетриста и пророчил ему славу русского Вальтера Скотта. Однажды в письме он так и назвал друга — «мой милый Walter» и призывал его  приняться за крупное произведение в прозе: «…для себя жду твоих повестей, да возьмись за роман — кто тебя держит. Вообрази: у нас ты будешь первый во всех значениях этого слова; в Европе также получишь свою цену — во-первых, как истинный талант, во-вторых, по новизне предметов, красок etc… Подумай, брат, об этом на досуге… да тебе хочется в ротмистра!»

Провидение, как говорили в старину, имело на этот счет свои планы, и 14 декабря не только погубило предполагавшуюся литературную славу Бестужева в Европе, но и надолго вычеркнуло его имя из литературы отечественной. Пушкин же страдальца не забыл: фразу из его повести «Вечер на бивуаке» он взял эпиграфом к своему «Выстрелу», правда, без указания имени автора, что по цензурным обстоятельствам было тогда совершенно невозможно. Спустя годы несбыточное, уже казалось, предсказание Пушкина о Бестужеве вполне оправдалось: тот испытал ни с чем не сравнимую славу на родине, а лучшая из его повестей — кавказская быль «Аммалат-Бек» — неожиданным образом обрела своего читателя и в Европе.

Жизнь Бестужева похожа на авантюрный роман, сюжет которого есть борьба с судьбой, полная героических взлетов, оглушительных ударов и смертельно опасных приключений. Выпавших на его долю несчастий хватило бы на всех русских классиков вместе взятых. Во всяком случае, никто из них, даже Достоевский с его смертным приговором, и даже Грибоедов, павший под ударами разъяренной толпы мусульманских фанатиков, не мог бы предъявить чего-то исключительного в своем роде, что превзошло бы меру испытаний, посланных Бестужеву за его неполные сорок лет.

Блестящий гвардеец, дуэлянт и поэт. Красавец и сердцеед, сам изведавший муки несчастной любви к дочери своего патрона Матильде Бетанкур. Критик и беллетрист, заслуживший из уст Белинского почетный титул «зачинщика русской повести». Издатель «Полярной звезды», друг Рылеева и Грибоедова. Адъютант герцога Вюртембергского, младшего брата Марии Федоровны — матери русских императоров Александра и Николая. И — политический заговорщик с умыслом цареубийства, готовый принять на себя эту роковую роль. Потом водоворот декабрьского мятежа, каменный гроб Петропавловской крепости, кандалы и смертный приговор, замененный двадцатью годами каторги с лишением чинов и дворянства. Ссылка в Сибирь, после которой он воевал на Кавказе, как Лермонтов или Лев Толстой, но почти все восемь лет рядовым и, подобно Полежаеву, узнал на собственном опыте все прелести штрафной кавказской солдатчины. Дым, кровь, пот, холод, болезни, ночные атаки. Гибель любимой девушки, выстрелившей в себя из его пистолета. Безмерная, невероятная слава и страшная, невероятная смерть, предсказанная им самим.

Участник декабрьского мятежа, отбыв в заключении чуть больше года и проведя на поселении в Якутске около двух с половиной лет, Бестужев был удостоен монаршей милости: в 1829 году его перевели рядовым в войска Отдельного Кавказского корпуса. Из холодной Якутии он попал в «теплую Сибирь».

Кавказ поразил воображение писателя. Путешествие по Военно-Грузинской дороге наполнило его восторгом. «Я не мог наглядеться, не мог налюбоваться Кавказом, — восклицает он, — я душой понял тогда, что горы есть поэзия природы, чувства мои стали чище, думы яснее». Среди прочих дум Бестужев помышлял уже о дальнейшей писательской работе, и грозный загадочный Кавказ представлялся ему теперь благодатной, но еще не возделанной нивой. Вот когда ему припомнился пушкинский Walter: в первом же кавказском очерке он говорит о горцах, «ожидающих своего Вальтер Скотта»!³³

В Дербенте Бестужеву представился случай к выслуге: осенью 1831 года город осадили отряды имама Кази-Муллы. Отбивая атаки горцев с крепостной стены и участвуя в вылазках, он надеялся отвагой заслужить царское прощение и вернуть себе офицерский чин. Тревоги войны бодрили его душу. «Я дышал эту осень своею атмосферой: дымом пороха, туманом гор, — писал он братьям в Сибирь. — Я топтал снега Кавказа, я дрался с сынами его — достойные враги… Как искусно умеют они сражаться, как геройски решаются умирать… И что за горы! О, как бы любили русские этот край, если бы он был их отчизною! Не умею пересказать вам, как он прелестен, и в одежде лета, и в алмазах зимы! Я был в нескольких жарких делах: всегда впереди, в стрелках, не раз был в местах очень опасных… Трудно верить, как метко и далеко они стреляют…»³⁴

Ни геройство при защите Дербента, ни участие в походе на аул Эрпели, где в жестоких схватках с мюридами, по выражению Бестужева, «не было ни пленных, ни  раненых», на его положении никак не отразились. Заветная мечта писателя — сверкающий серебром солдатский Георгиевский крест — была все так же далека от исполнения, как сверкающий лед недоступных кавказских вершин. В ноябре 1832 года он писал об этом из Дербента брату Павлу: «В батальон прислано два Георгия; один, по избранию нижних чинов, ротных командиров и батальонного командира, присужден мне… Я заслужил этот крест грудью, а не происками, и желаю иметь его поминкой Кавказа»³⁵.

Скромный серебряный крестик на черно-оранжевой ленте, то есть солдатский «Георгий» — знак отличия военного ордена, Бестужеву не достался, хотя его шинель была изорвана пулями, а награду, по обычаю того времени, ему присудили сами солдаты. Но в Дербенте он сумел все же вырвать у судьбы свой шанс: здесь он вернулся к писательской работе. Завязав переписку с издателями «Московского телеграфа» братьями Николаем и Ксенофонтом Полевыми, он отправляет им свои первые кавказские вещи. Рядовому Александру Бестужеву было разрешено выступать в печати, но без указания имени автора. Его очерки и заметки печатались без подписи, иногда ее заменяла пометка «Дагестан». Большинство повестей и рассказов он публикует отныне под псевдонимом Марлинский. Очень скоро это имя завоевало всю читающую Россию. За восемь лет на Кавказе, среди походов и сражений, в переездах от Каспийского моря до Черного и от Тифлиса до Ставрополя, Бестужев создает свыше тридцати произведений, в том числе и свою лучшую повесть «Аммалат-Бек».

Объясняя склонность горцев к грабительским набегам, писатель приходит к выводу, что «хищничество есть единственная их промышленность, единственное средство одеться и вооружиться. Скалы родные дают ему скудную пищу, стада — грубую одежду, но ему хочется иметь винтовку с насечкою, кафтан с галуном; хочется купить прекрасную жену и пить густую бузу или вино — и как вы хотите, чтобы человек храбрый от привычки, потому что он осужден от колыбели выбивать свое существование у грозной природы, чтобы человек сильный, и к этому всему нищий, не хотел присвоить себе все, что ему по силам? На грабеж идет он как на охоту, и добыча, взятая им из зубов опасности, для него и плата за труд, и слава за подвиг, и приманка на будущие набеги»³⁶.

Популярность Марлинского в русском обществе была огромной; издания его книг, по выражению Белинского, «таяли на полках, как подмоченный сахар». Его с увлечением перечитывал юный Лермонтов, перенося восхитившие его образы и строки в свои первые стихи. «Белеет парус одинокий…» — эта знакомая каждому лермонтовская строка на самом деле впервые вылилась именно из-под пера Бестужева. И.С. Тургенев признавался, что когда-то в молодости «целовал имя Марлинского на обертке журнала». В какой-то мере увлечение его кавказскими повестями повлияло и на молодого Л.Н. Толстого в решении отправиться на Кавказ и поступить на военную службу. Многочисленные издания повестей и рассказов позволили Бестужеву не только оказывать постоянную  помощь своим близким, но и составить состояние — до пятидесяти тысяч рублей ассигнациями.

В четырех первых книжках «Московского телеграфа» за 1832 год Бестужев напечатал повесть «Аммалат-Бек», снабдив название особым подзаголовком — «кавказская быль». Более того, добавил потом пространное примечание, в котором разъяснял читателям, чтó в повести взято из жизни, а чтó является плодом его художественных усилий: «Описанное выше происшествие не выдумка. Имена и характеры лиц сохранены в точности: автору повести остается только сказать несколько слов насчет изменения истины в некоторых подробностях.

Аммалат-Бек, участвовавший в нескольких набегах на русские владения, был выдан головою приведенными в покорность акушинцами самому главнокомандующему Кавказским корпусом генералу от инфантерии Ермолову, в бытность его в Акуше, 1819 года. Автор заставил его сделать впадение с чеченцами за Терек, чтобы вставить картину горского набега.

Полковник Верховский, находившийся тогда в качестве свитского офицера при главнокомандующем, упросил его помиловать Аммалат-Бека и взял с собою в Тифлис, учил его, воспитал его, любил его как брата. С ним, после многих походов, приехал Аммалат в 1822 году и в Дербент, когда по смерти полковника Швецова Верховского назначили командиром Куринского пехотного полка. Убил он своего благодетеля в 1823 году точно так, как описано. Читатель заметит, что автор, не желая растянуть повесть на четыре года, сжал происшествие в два года. Просим у хронологов извинения.

Что касается до завязки повести, она целиком досталась автору из рук молвы, и он не счел за необходимое объявлять на иные главы своего сомнения. Пылкие страсти здесь вовсе не редкость, а мщение — святыня для каждого мусульманина: это канва. Досужая рука могла вышивать на ней какие угодно арабески…»³⁷

Бестужев не был очевидцем описанных им событий, но в повести всё дышит достоверностью: писатель изобразил Кавказ таким, каким видел его сам. «Пылкая страсть» — это любовь молодого и знатного горца Аммалат-Бека к дочери аварского хана Селтанете. Ради руки прекрасной избранницы Аммалат, подстрекаемый ханом, злодейски застрелил своего благодетеля полковника Верховского, некогда спасшего его от верной смерти. В доказательство исполненного убийства он доставил хану отрубленную голову полковника, но и самого хана застал уже на смертном одре. Селтанета, потрясенная низким предательством Аммалата, отвергает его. Он долго скрывался в горах и голову сложил в бою с русскими при штурме Анапы.

Кое-что об этой истории сообщает в своих «Записках» и Ермолов: «Находившийся при полковнике Верховском родной племянник и зять шамхала Умалат-бек, которому благодетельствовал он в продолжение 3-х лет, воспользовавшись отдалением его от войск, убил его выстрелом из ружья и скрылся в горы. Точной причины гнусного злодейства сего неизвестно. Некоторые думают, что оно было следствием заговора с аварским бывшим ханом, с которым убийца имел сношения с позволения г. Верховского. Другие полагают, что, отчаявшись в примирении с шамхалом, с которым он был во вражде за развод с дочерью его, что между знатными мусульманами почитается величайшим бесчестьем, подозревал он, что полковник Верховский тому препятствует, и будто, подозревая перемену его к себе прежнего расположения, боялся, чтобы начальство не имело насчет его сомнения»³⁸.

Возвращаясь памятью к недавней старине, грозный «проконсул Кавказа» больше всего, вероятно, сожалел о том, что в свое время, уступив уговорам Верховского, не велел повесить Аммалата и не сберег тем самым жизнь своего офицера. Так или иначе, изображённые события передают довольно напряжённую ситуацию, сложившуюся тогда в феодальном Дагестане, и нарастающее сопротивление горцев русским властям на Кавказе, самый разгар которого застал здесь уже сам Бестужев.

Приведем еще рассказ кавказского офицера Н.И. Цылова, служившего в то время ординарцем Ермолова:

«Когда Аммалат-Бек был пойман и обезоруженный приведен к ставке Алексея Петровича, Алексей Петрович, через переводчика, приказал спросить Аммалат-Бека, как он смел возмутить народ против Тарковского шамхала после данной им присяги — быть верным России и своему владетелю шамхалу и, подняв оружие, предводительствовать изменниками? Аммалат отвечал: “Мы виноваты все!” Измена его и предводительство над изменниками были доказаны… Алексей Петрович, не сомневаясь в измене Аммалат-Бека, приказал его повесить! Когда через переводчика сентенция была тут же, в присутствии Алексея Петровича, объявлена Аммалат-Беку, то осужденный выслушал, по-видимому, совершенно равнодушно свой приговор и в предсмертную, страшную для всякого, минуту, наклонился и стал гладить любимую собаку Алексея Петровича, около него, Аммалата, вертевшуюся, восхищался ею и потом, отойдя смиренно от ставки Алексея Петровича, пошел под конвоем на смерть как бы на пир, без малейшего признака беспокойства или волнения, возводя только черные прекрасные свои глаза к небу.

Это обстоятельство так поразило Алексея Петровича, что он тут же сказал:

— Да сохранит меня Бог! Лишить жизни человека с таким возвышенным духом! Казнь заменена была арестом. Впоследствии любимец Алексея Петровича обер-квартирмейстер Евстафий Иванович Верховский, делавший съёмку в Дагестане и часто бравший с собою Аммалата для указания местности и дорог, упросил  Алексея Петровича дозволить ему взять Аммалата на свое попечение. Алексей Петрович разрешил, и Верховский поселил его в своей кибитке и жил с ним как бы с приятелем. Но минута неумолимого мщения приближалась, хотя медленно, но грозно. Верховскому впоследствии был поручен в командование особый отдельный отряд, во время движения которого Аммалат-Бек постоянно сопровождал Верховского. Однажды во время движения отряда Аммалат отстал от Верховского и, нагоняя его, сделал выстрел, которым убил своего благодетеля наповал, а сам ускакал в горы в лес, по знакомому ему пути! Такова азиатская кровь!»³⁹

В 1858–1859 годах путешествие по России и Кавказу совершил знаменитый французский романист Александр Дюма. В Дербенте, где когда-то солдатскую лямку тянул Бестужев, автору «Трех мушкетеров» рассказали историю Аммалата. И Дюма настолько увлекся Марлинским и его героем, что, вернувшись на родину, выпустил роман «Sultanetta», представляющий собой перевод-переделку повести «Аммалат-Бек». «Постараюсь воскресить во Франции то, что забыто в России», — восклицал он, прозрачно намекая на то, что имя государственного преступника Бестужева долгие годы у нас находилось под запретом.

Просьбу Бестужева об отставке поддержал граф М.С. Воронцов, в то время генерал-губернатор Новороссии. В личном письме к государю он ходатайствовал о смягчении участи писателя. Но Николай счел мнение Воронцова «совершенно несостоятельным» и в резолюции начертал, что «не Бестужеву с пользой заниматься словесностью; он должен служить там, где сие возможно без вреда для службы»⁴⁰.

Судьба распорядилась иначе. Летом 1837 года Бестужев погиб при высадке десанта на мыс Адлер. В составе экспедиции находился и азербайджанский поэт Мирза Фатали Ахундов, служивший переводчиком в штабе корпуса. За несколько дней до гибели Бестужев перевел на русский язык его поэму «На смерть Пушкина», отдав тем самым  свой последний долг другу и литературному собрату. «За три дня до отплытия в море, — сообщает историк А.П. Берже, — Бестужев, в числе других, обедал у барона Розена, который, между прочим, спросил его: читал ли он поэму Мирзы-Фетх-Али (присутствовавшего тут же), и когда получил отрицательный ответ, то просил его переложить поэму на русский язык при содействии автора. Это было посмертным произведением пера Бестужева: несколько дней спустя, высадившись у мыса Адлер, он был убит горцами»⁴¹.

Обстоятельства гибели Бестужева до конца не ясны. Сохранилось несколько разноречивых воспоминаний участников сражения, ставшего для опального декабриста последним. 7 июня, под прикрытием огня корабельной артиллерии, началась высадка нашего десанта. Известно, что участвовать в этой опасной операции Бестужев вызвался добровольцем и находился в цепи стрелков, продвигавшейся под пулями горцев от берега к опушке леса. В глубине непроходимой чащи завязалась жаркая перестрелка. Если горцы имели возможность вести огонь, укрывшись за стеной заранее устроенных завалов, то ряды солдат таяли на глазах. Цепь была смята и рассеяна в густом прибрежном лесу. Последовал сигнал к отступлению, во время которого Бестужев получил две пули в грудь. Вынести раненого с поля боя не удалось, и на него посыпались удары шашек. Изрубленное тело Бестужева после сражения обнаружено не было. 

Зачинщик русской повести окончил свой путь в возрасте сорока лет, в пору писательской зрелости и расцвета творческих сил. Как и другие наши герои, он сгинул в огненном урагане бесконечной Кавказской войны, оставив по себе яркую память как об одном из лучших русских беллетристов девятнадцатого века. «Здесь все его оплакивают, как родного, — писал матери из Сибири Николай Бестужев, — мы уверены, что и у вас память его не умрет безгласна. И в самом деле: поставленный судьбою в положение самое трудное для сил человека, и моральных и физических, он, силою ума и твердостию поведения, одержал совершенную победу…»⁴²

Александр Полежаев: «Там, где возникнул Бей-Булат…»

Поэзия Александра Полежаева оставила, по словам Н.П. Огарева, «резкий, жгучий след» в русской литературе. За вольнодумную поэму «Сашка» царь Николай отправил Полежаева, выпускника Московского университета, унтер-офицером в Бутырский  полк. За побег из полка военный суд разжаловал его в рядовые. Потом — следствие по делу о тайном обществе, арест по доносу и заточение в сыром каземате в наручниках и кандалах. Туберкулез. Тяготы горной войны на Кавказе. Страшная простуда и глухота. Тиски цензуры. Разбитая любовь. И черная полоса последних лет — пьянство.

Осенью 1837 года Полежаев самовольно оставил полк и пропил амуницию. Последовало жестокое наказание розгами, после которого поэт уже не поднялся. Несколько месяцев спустя, в возрасте тридцати трех лет, он скончался в Лефортовском военном госпитале. Словно в насмешку царь пожаловал ему чин прапорщика, и в день похорон на покой­ника надели офицерский сюртук, которого поэт никогда не носил. По свидетельству А.И. Герцена, даже тело отыскали с трудом в подва­ле, заваленном трупами, крысы объели ему ногу. Могила поэ­та, не отмеченная памятником, затерялась.

При жизни поэта увидели свет только три его сборника: «Стихотворения», поэмы «Эрпели» и «Чир-Юрт», помещенные в одной книге, и «Кальян». Он успел подготовить  еще две книги стихов: «Часы выздоровления» и «Разбитая арфа», но они были пропущены цензурой только после смерти Полежаева, причем «Арфа» утратила наименование разбитой.

Почти четы­ре года, с 1829 по 1833, поэт пробыл на Северном Кавказе, участвуя в боях и походах в горах Дагестана и Чечни. «В рядах Московского пехотного полка, — пишет об этом времени военный историк В.А. Потто, — с тяжелым солдатским ружьем, во всем походном снаряжении, шел известный рус­ский поэт Полежаев. Это был молодой человек, лет двадцати четырех, небольшого роста, худой, с добрыми и симпатичными глазами. Во всей фигуре его не было ничего воинственного; видно было, что он исполнял свой долг не хуже других, но что военная служба вовсе не была его предназначением…»⁴³

Ермолова на Кавказе Полежаев уже не застал, но имя его еще гремело в горах, и все главные события разгоравшейся Кавказской войны были еще впереди. «Эта религиозно-политическая борьба в Северном Дагестане и Чечне, — замечает биограф поэта, — была естественным следствием длительного национального гнета, тяготившего горцев с первых лет русского владычества. Глубокую борозду провела в Чечне и Дагестане жестокая рука Ермолова: протянулась военная цепь крепостей, грозя Дагестану запереть его народы в лабиринте гор, лишая насущного хлеба, дополнительных пастбищ и возможности наездов на расположенные по Тереку ханства. Но «смирились» горцы ненадолго…»⁴⁴

Войсками Кавказской линии начальствовал тогда старый ермоловец — генерал-лейтенант Алексей Александрович Вельяминов, огнем и мечом приводивший к покорности горные аулы. Под командой этого кавказского Ганнибала, как назвал его однажды Полежаев, поэт и участвовал в двух главных своих походах — к аулу Эрпели в Северном Дагестане и в военной экспедиции, закончившейся кровопролитным штурмом хорошо укрепленного чеченского аула Чир-Юрт.

Полежаев видел Кавказ глазами простого солдата. Его не трогает красота гор, и его стихи — это, скорее, зарифмованная проза, откровенно рисующая грубые подробности войны. В пространных поэмах, написанных буквально по следам драматических боевых событий, Полежаев прекрасно передал то, что видел вблизи: суету походного бивака и передвижение войсковых колонн, возглавляемых немногословным и непреклонным вождем, сцены упорных сражений и картины разоренных аулов, грохот орудий, стоны раненых и потоки крови. Попытки осмыслить происходящее у Полежаева не столь успешны, тут его суждения поверхностны и даже наивны: русские несут горцам закон и порядок, отчаянное же сопротивление последних объясняется их злобным воинственным нравом и фанатизмом их предводителей. Обращаясь к недавнему военному прошлому, поэт дважды называл имя Ермолова. Вот строки из поэмы «Эрпели»:

Склонясь покорною главой
Перед десницей громовой,
Враги порядка и покоя,
Они, подчас от злобы воя,
Точили шашки на кремнях;
Но грохот пушки на горах,
Вослед словесных увещаний,
Всегда и быстро укрощал
Тревоги буйственных собраний
И мир в аулах водворял.
Так их смирял Ермолов славный,
Так на равнинах Эрпели
Они позор свой погребли,
Вступивши с Граббе в бой неравный.
С тех пор устроенной толпой,
Смиряя пыл мятежной страсти,
Они, под кровом русской власти,
Узнали счастье и покой…

Упомянутый здесь генерал П.Х. Граббе в молодые годы служил адъютантом Ермолова, а в 1838 году сменил Вельяминова на посту командующего войсками Кавказской линии. Вопреки утверждению Полежаева ни при одном из названных генералов никакого счастья и покоя горцы не знали. Подобной риторикой полны и строки «Чир-Юрта»:

     Взяла довольно храбрых воев
Неукротимая страна;
Молва гласит нам имена,
И жизнь, и подвиги героев.
Довольно трупов и костей
Пожрали варварские степи;
Но ни огонь, ни меч, ни цепи
Не уничтожили страстей
Звероподобного народа.
Его стихия – кровь и бой,
Насильство, хищность и разбой,
И безначальная свобода…
     Ермолов, грозный великан
И трепет буйного Кавказа!
Ты, как мертвящий ураган,
Как азиатская зараза,
В скалах злодеев пролетал;
В своем владычестве суровом,
Ты скиптром мощным и свинцовым
Главы Эльбруса подавлял!..
И ты, нежданный и крылатый,
Всегда неистовый боец,
О Греков, страшный – и заклатый
Кинжалом мести наконец!
Что грохот вашего перуна?
Что миг коварной тишины?
Народы Сунжи и Аргуна
Доныне в пламени войны;
Брега Койсу, брега Кубани
Досель обмыты кровью брани!
Там, где возникнул Бей-Булат,
Не истребятся адигеи;
Там вьются гидрами злодеи –
И вечно царствует булат!..

В последних строках этого отрывка Полежаев перефразировал старую казачью поговорку: Кубань всегда течет с кровью. В равной мере эти слова можно было отнести к Тереку или Сунже. Упомянутый генерал-майор Н.В. Греков во времена Ермолова командовал левым флангом Кавказской линии и был заколот кинжалом при разоружении группы пленных горцев.

Полежаев ошибается, называя Бей-Булата предводителем адигеев. Адыге — самоназвание кабардинцев, черкесов и адыгейцев, а Бей-Булат был чеченцем. Признавая грозную мощь Ермолова и стоявших за ним кавказских полков, Полежаев, сам участник бесконечной кровавой драмы, начинал сознавать тщетность военных усилий, направленных на покорение Кавказа, и одним из пер­вых в нашей литературе поднял голос против бессмысленной братоубийственной бойни.

Бей-Булат Таймиев (Теймазов) — реальное историческое лицо; Потто называл его «отважным наездником», «искателем опасных приключений», «одним из искуснейших и храбрейших предводителей чеченских шаек»45. Источники советского времени зачисляли Бей-Булата уже в «руководители национально-освободительного движения против колониальной политики царизма в Чечне»46. Ермолов, не любивший заигрывать с горцами, тем не менее, решил с ним поладить и приял его поручиком на русскую службу. В 1825 году Бей-Булату удалось поднять восстание в Чечне, и он появился у стен Грозной. Во времена Паскевича переменчивый мятежник счел за лучшее вновь изъявить покорность властям. В ставке этого генерала с ним познакомился Пушкин, о чем рассказал потом на страницах «Путешествия в Арзрум»: «Славный Бейбулат, гроза Кавказа, приезжал в Арзрум с двумя старшинами черкесских селений, возмутившихся во время последних войн. Они обедали у графа Паскевича. Бейбулат, мужчина лет 35-ти, малорослый и широкоплечий. Он по-русски не говорит или притворяется, что не говорит. Приезд его в Арзрум меня очень обрадовал: он был уже мне порукой в безопасном переезде через горы и Кабарду».

Через несколько лет, столкнувшись с кровником на узкой дорожке, Бей-Булат был застрелен в упор из пистолета. Кое-что об этой драматической истории было известно Лермонтову: Бей-Булат стал персонажем его ранней кавказской поэмы «Хаджи-Абрек». В финале поэмы оба кровника, Бей-Булат и Хаджи-Абрек, обретают конец в смертельной схватке, их трупы находят путники в глухой теснине:

Облиты кровью были оба,
И ярко начертала злоба
Проклятие на их челе.
Обнявшись крепко, на земле
Они лежали, костенея,
Два друга с виду – два злодея!
Быть может, то одна мечта,
Но бедным странникам казалось,
Что их лицо порой менялось,
Что всё грозили их уста.
Одежда их была богата,
Башлык их шапки покрывал:
В одном узнали Бей-Булата,
Никто другого не узнал.

«Хаджи-Абрек» — первое произведение Лермонтова, появившееся в печати под его именем. Поэма вышла в свет в восьмом номере «Библиотеки для чтения» за 1835 год. По некоторым сведениям, Пушкин, познакомившись с нею, выразился об авторе: «Далеко мальчик пойдет»⁴⁷.

Михаил Лермонтов: «Родина бывает только одна»

Не многие, думается, из современных русских читателей догадываются, что лермонтовский Мцыри, один из самых ярких и любимых персонажей отечественной классики, по национальности — чеченец! Написав когда-то в детстве, в подражание Пушкину, «Кавказского пленника», теперь Лермонтов ситуацию совершенно перевернул: пленником у него становится не русский, а горец. Мцыри, конечно, чеченец не этнический, а, можно сказать, литературный. Для Белинского он — «пленный мальчик черкес» (черкесами тогда часто называли всех горцев), у Шевырева — «чеченец, запертый в келью монаха», а в советской критике появилась уже и совершенно отвлеченная формула — «юноша-горец». В пространной статье, посвященной «Лермонтовской энциклопедией» поэме «Мцыри», одним из ключевых слов в толковании ее смысла является слово «родина». Но что же это за «родимая страна», «где люди вольны, как орлы», и в надежде вновь обрести которую герой совершает свой отчаянный побег из стен монастыря? Об этом в статье не сказано ничего.

Сам Лермонтов нигде в тексте поэмы о национальной принадлежности своего героя определенно не говорит, но по ряду деталей о ней можно все-таки судить. Вспомним сцену поединка с барсом и слова Мцыри: «Как будто сам я был рожден В семействе барсов и волков…» Все это замечательно перекликается со строками «илли» — чеченской героической песни:

Мы родились той ночью,
Когда щенилась волчица,
А имя нам дали утром
Под барса рев заревой…
(Перевод Николая Тихонова).

Известно, что в поэме Лермонтова отразилась судьба выдающегося художника Петра Захаровича Захарова. По рождению Захаров чеченец, его родной аул Дады-Юрт в наказание за набеги и в назидание всей остальной незамиренной Чечне в 1819 году был уничтожен русскими войсками. Упоминание об этой масштабной карательной операции имеется в записках А.П. Ермолова, в то время — командира Отдельного Кавказского корпуса. «В сем намерении, — откровенно повествует кавказский главком, — приказал я Войска Донского генерал-майору Сысоеву с небольшим отрядом войск, присоединив всех казаков, которых по скорости собрать было возможно, окружить селение Дадан-юрт, лежащее на Тереке, предложить жителям оставить оное, и буде станут противиться, наказать оружием, никому не давая пощады. Чеченцы не послушали предложения, защищались с ожесточением… Большую часть дня продолжалось сражение самое упорное, и ни в одном доселе случае не имели мы столько значительной потери, ибо кроме офицеров простиралась оная убитыми и ранеными до двухсот человек. Со стороны неприятеля все, бывшие с оружием, истреблены, и число оных не менее могло быть четырехсот человек. Женщин и детей взято в плен до ста сорока, которых солдаты из сожаления пощадили как уже оставшихся без всякой защиты… Селение состояло из 200 домов; 14 сентября разорено до основания… Пример Дадан-юрта распространил повсюду ужас…»⁴⁸

Облитого кровью ребенка, взятого из рук умирающей матери, солдаты доставили Ермолову, который захватил мальчика с собой в штаб-квартиру корпуса. Об этом потом в поэме «Мцыри» и упомянул Лермонтов:

Однажды русский генерал
Из гор к Тифлису проезжал;
Ребенка пленного он вез.
Тот занемог, не перенес
Трудов далекого пути;
Он был, казалось, лет шести…

Первоначально автор избрал эпиграфом к поэме французское изречение: «On n`a qu`une seule patrie» (Родина бывает только одна), но впоследствии заменил его строкой из Библии.

Пленника Ермолов крестил и передал под присмотр казаку Захару Недоносову, откуда пошла и фамилия — Захаров. Когда ребенок подрос, его взял на воспитание двоюродный брат Ермолова — генерал Петр Николаевич Ермолов, командир 21-й пехотной дивизии.

Обнаружив незаурядные способности, Захаров учился в Петербургской Академии художеств, завершив курс с серебряной медалью. Стал профессиональным живописцем, за портрет Ермолова, выполненный в 1843 году, был удостоен звания академика. На портрете Ермолов изображен как человек своей эпохи, а вернее, как человек и эпоха, то есть личность столь же грандиозная, как Кавказские горы за его спиной, а эпоха — столь же грозная, как черное грозовое небо над ними.

Для исполнения портрета Захаров должен был перебраться из Петербурга в Москву, испросив предварительно согласия генерала. В письме к П.Н. Ермолову от 9 января 1842 года художник изложил свою просьбу: «Скажу Вам, что одному из молодых художников Академия задала программу, на золотую медаль, Алексей Петрович отбивает редут под Бородиным, и я желал бы, чтобы представить Академии для программы на Академика портрет Алексея Петровича, только надо узнать, согласен ли будет он оказать мне такую милость, если согласен, напишите мне…»⁴⁹

Согласие было дано, работа над полотном заняла более года. В августе 1843 года портрет был представлен художником на рассмотрение Совета Академии и, получив высокую оценку, поступил впоследствии в Императорский Русский музей.

В 1912 году в Петербурге, к столетнему юбилею Бородинской битвы, выпустил в свет свою «историческую монографию» Федор Уманец. Книга носила название «Проконсул Кавказа» и была украшена репродукцией портрета Ермолова кисти Захарова. В конце книги автор поместил короткую заметку «О его портрете», где приводил беглое и, по-видимому, первое в литературе описание этой живописной работы:

«На левой стороне портрета, внизу, читаем надпись: “П. Захаровъ из Чеченцевъ. 1843, 16 августа”. Следовательно, когда рисовал Захаров, Ермолову 66 лет, и он уже 16 лет в бездействии.

Темой несколько загадочного ландшафта, образующего фон портрета, по-видимому, служат горы, среди которых когда-то протекала деятельность Проконсула. В исполнении заметно желание художника все внимание сосредоточить на лице и позе. Мало заботы об аксессуарах…

Несомненно, в лице П.З. Захарова русская школа имела большую художественную силу, и можно только удивляться, почему он остался мало известным большой публике, а его биография — так тесно связанная с выдающимися людьми и событиями того времени и касающаяся нашего — остается неизвестной даже в общих чертах. Чеченец и ничего более»⁵⁰.

Чеченец и ничего более. Эти недоуменные слова, венчающие и заметку и всю книгу, вполне справедливы. Увы, мы ленивы и нелюбопытны. Должно было пройти еще долгих полвека, прежде чем появилось сколько-нибудь подробное монографическое исследование, посвященное первому чеченскому художнику-академику. В 1963 году в городе Грозном вышла книга Н.Ш. Шабаньянца «Жизнь и творчество художника П.З. Захарова», содержавшая уже детальное описание захаровского шедевра:

«Портрет А.П. Ермолова — одно из самых значительных произведений П.З. Захарова, очень интересная по замыслу, сложная по композиции и блестящая по исполнению работа. Фон портрета — грозовое, непокорное небо, гордые вершины Кавказа — и это создает тревожное настроение, как бы вводит нас в обстановку бурных лет Кавказской войны. А.П. Ермолов показан человеком сильной воли. Генерал, герой Отечественной войны 1812 года, изображен опирающимся на саблю, одетым в зеленый мундир с орденами и в синего цвета рейтузы. В этом портрете П.З. Захаров как бы собрал всю энергию своей темпераментной кисти, передав доступными ему живописными средствами правдивый образ генерала. Художник не исключает и приема тщательной деталировки (хотя бы в описании орденов), что требует большого умения и даже виртуозности.

Во всем облике старого боевого генерала-полководца, в крепкой его фигуре, в суровом лице, в его глубокой сосредоточенности раскрываются большая сила воли, мужество, ум, а также и жестокость. Этим произведением художник показал свой профессиональный опыт, способность к созданию целостной композиции, тонкое чувство формы, умелое сочетание рисунка и колорита. Внизу красными буквами он подписал: “П. Захаров — из чеченцев, 1843 года, 16 августа”»⁵¹.

Скажем еще об одном отрадном явлении. В 1976 году в городе Грозном вышел в свет скромный сборник «Академик живописи П.З. Захаров». Правда, при всем том, что авторы этого научного труда постарались с разных сторон осветить жизнь и творчество художника, портрету Ермолова уделено там всего несколько строк. Строк, несомненно, интересных и заслуживающих внимания, с обилием положительных и даже превосходных эпитетов и характеристик, но все же оставляющих впечатление чего-то не до конца ясного и недосказанного.

«В портретах П.З. Захарова, — постепенно подводит нас к своему главному тезису автор, — ощутима заметная разница с точки зрения традиций их исполнения. По ним можно судить о сложном, противоречивом характере его портретного творчества. Его рисунок строг, точен, почти ювелирен. Безупречна техника, которой живописец владеет в совершенстве. Ему присуща мягкая и тонкая разработка светотени… Наряду с композицией, казалось бы, именно рисунок во многом позволяет судить о самом существенном в методе П.З. Захарова: о его строгости и утонченной безупречности в следовании натуре. Но это не так. При ближайшем знакомстве с портретами кисти Захарова выясняется, что живопись его сложна по образному решению и замыслу»⁵².

Все это хорошо. Понятно, что Захаров — сложившийся, зрелый мастер. Он точен и строг, но одновременно — сложен и противоречив, что, впрочем, всегда свойственно гению в искусстве. И далее уже о главном — о портрете Ермолова, но коротко и неопределенно:

«Яркое тому доказательство — своеобразный по композиции и блестящий по технике и колористическому исполнению портрет А.П. Ермолова, который скорее можно отнести к произведениям драматизированного жанра, нежели просто портрета. Вернее, в нем сочетаются черты того и другого жанра, что делает это произведение особым и примечательным».

Не только «особым и примечательным», это сказано слишком слабо. Портрет Ермолова — высшее художественное достижение Захарова, вершина его творчества. Портрет легендарного воителя, рождавшийся под его кистью, никак и не мог быть «просто портретом», ибо обстоятельства создания этого произведения исключительны. По одну сторону полотна находился воин, герой, вождь, еще недавно державший в своих железных руках судьбы народов Кавказа, по другую — творец-художник, горец, пленный чеченец, потерявший и свою родину, и всех близких, для которого жестокой «рукой судьбы» оказался тот, кто теперь стоял перед ним. И от кисти Захарова теперь всецело зависело то, в каком виде этот исторический персонаж предстанет на суд потомков.

Именно поэтому портрет Ермолова — не только художественное, но и нравственное достижение, свидетельствующее о высоком благородстве Захарова, художника и человека. В созданном им образе генерала нет ни попытки угодливо польстить всесильному проконсулу Кавказа, ни мстительного желания поквитаться с ним за причиненные страдания. Есть только неумолимая правда искусства. Художник не только мастерски и предельно честно «следовал натуре», отразив во внешнем облике Ермолова черты его незаурядной личности, но и сумел наложить на эти черты печать полной драматизма судьбы опального полководца.

Задача, стоявшая перед Захаровым, и без того не простая, осложнялась еще и тем, что публике уже хорошо был известен портрет Ермолова работы английского художника Джорджа Доу, законченный в 1825 году и помещенный в Военной галерее Зимнего дворца. Это прекрасный парадный поясной портрет и, очевидно, лучший из всей подборки военных портретов, изображавших героев 12-го года. Здесь художник умело использовал все выигрышные особенности и детали. На портрете полководец повернут к зрителю боком, взят даже немного со спины. Его строгий медальный профиль особенно выразителен в солнечном свете, на фоне темных туч, покрывающих небо. Разворот фигуры генерала, его стремительный орлиный взор, резкая игра света и тени — все это делает работу Доу особенно впечатляющей и динамичной.

Вероятно, об этом портрете вспомнил Пушкин, рассказывая о личной встрече с пребывающим в отставке проконсулом Кавказа: «С первого взгляда я не нашел в нем ни малейшего сходства с его портретами, писанными обыкновенно профилем. Лицо круглое, огненные, серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на геркулесовом торсе. Улыбка неприятная, потому что неестественна. Когда же он задумывается и хмурится, то становится прекрасен и разительно напоминает поэтический портрет, писанный Довом». Известен и поколенный вариант этого портрета, где Ермолов изображен в косматой бурке, накинутой на правое плечо. Левой рукой генерал опирается на рукоять сабли. На заднем плане видна череда сверкающих горных вершин. Впоследствии с этого портрета были выполнены две гравюры — Теодора Райта и Ивана Пожалостина, широко разошедшиеся по России.

Захаров же, нисколько не уступив своему английскому собрату в искусстве живописи, намного превзошел его как мастер психологического портрета. Да, некоторые детали, запечатленные на полотне, заставляют вспомнить работу Доу. Горный ландшафт за спиной генерала; его левая рука точно так же опирается на рукоять сабли; темное небо точно так же оттеняет львиную гриву теперь уже белых, седых волос полководца. Но, как ни странно, именно эти сходные детали только подчеркивают принципиальное различие, существующее между двумя портретами.

Наш художник имел перед Доу то неоспоримое преимущество, что глубины создаваемого образа мог достичь (и, несомненно, достиг!), прежде всего, за счет собственных, накопленных в течение жизни, представлений о личности Ермолова. На полотне он сумел передать внушительный облик генерала, отразив в нем всю мощь его исполинской и властной натуры. Суровое, хмурое лицо повернуто к зрителю. Тяжелый, подавляющий взгляд; выдержать долго такой взгляд невозможно, и, может быть, поэтому он направлен не прямо на зрителя, а чуть в сторону. В лице генерала читается оттенок недовольства, неудовлетворенности или даже горечи. В то время, когда создавался портрет, Ермолов давно находился не у дел и был лишен реальной власти. Но у Захарова он по-прежнему полон сил и несгибаемой воли, по-прежнему неуступчив и упрям. Вместе с тем, художник сумел обозначить в чертах Ермолова его высокий статус государственного и военного деятеля, статус «великого мужа», каким полководец предстает не только на своих портретах, но и на страницах русской литературы, в произведениях В.А. Жуковского, А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова. Заметим также, что у последнего упоминание имени Ермолова перекликается, как правило, с темой Чечни: «Как при Ермолове ходили в Чечню, в Аварию, к горам…» И, пожалуй, трудно подобрать лучшую, чем этот портрет кисти Захарова, иллюстрацию к строкам лермонтовского стихотворения «Спор»:

От Урала до Дуная,
До большой реки,
Колыхаясь и сверкая,
Движутся полки…
И, испытанный трудами
Бури боевой,
Их ведет, грозя очами,
Генерал седой…

Считают, что Петр Захаров был знаком и с Лермонтовым и даже написал его прекрасный портрет в мундире лейб-гвардии Гусарского полка. Оригинал портрета хранится ныне в Институте русской литературы в Петербурге.

Перед схваткой с барсом Мцыри испытывает «жажду борьбы и крови», причем испытывает неожиданно для себя, ибо прежде, говорит он, «рука судьбы вела меня иным путем». Чеченец, ставший русским художником, — это судьба, и рукой судьбы тут послужил сам Ермолов; может быть — не слишком доброй рукой, так как аул Дады-Юрт был уничтожен именно по его приказу. Вспомним, что портрет генерала художник подписал так, как и обычно это делал: «П. Захаров, из чеченцев». С трех лет не слышавший родной речи, выросший в русской семье и воспитанный в лоне русской культуры, он упорно выводил всякий раз на законченном полотне: чеченец. Родина бывает только одна.

Изображая «тревоги дикие войны», Лермонтов умел увидеть происходящее и глазами тех, с кем судьба свела его в непримиримой схватке. Старик-чеченец, поведавший ему историю Измаил-Бея, абрек Казбич и пленный юноша Мцыри — эта череда лермонтовских персонажей-чеченцев говорит о его глубоком интересе к народу, находящемуся в смертельной вражде с его собственной родиной.

Лермонтову не раз приходилось участвовать в реальных боевых действиях русских войск в Чечне. В своем большом батальном стихотворении «Я к вам пишу случайно; право…» он с пронзительной силой описал сражение, разыгравшееся 11 июля 1840 года на берегах реки Валерик. Враждующие стороны понесли тогда большие потери, и вода в реке стала красной от крови. Как тут ни вспомнить горькие строки, вылившиеся из сердца поэта:

И с грустью тайной и сердечной
Я думал: «Жалкий человек.
Чего он хочет!.. небо ясно,
Под небом места много всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он – зачем?»

Николай Зряхов: «Битва русских с кабардинцами»

В 1840 году в России вышла в свет книга, выдержавшая потом множество повторных изданий. Речь в ней шла о военных событиях на Северном Кавказе, а главным образом — о любви русского офи­цера и девушки-горянки. Свои суждения об этом произведении вы­сказали такие великие умы, как Белинский и Достоевский. Если добавить, что автор его и сам носил офицерские эполеты, а книгу писал во многом по личным впечатлениям, то кажется, что речь здесь идет однозначно о Лермонтове и его повести «Бэла». Но это не так: и название книги другое, и автор ее — Николай Ильич Зряхов, удачливый сочинитель лубочных повестей. Поскольку назван­ный литературный жанр давным-давно существование прекратил, ска­жем сначала несколько слов об этом удивительном явлении, неког­да уникальном по своему широкому распространению в России и почти не оставившем следов в нашей теперешней жизни.

Лубок — это лоскут свежего слоя древесной коры, в старину же называли так и липовые доски, на которых гравировались кар­тинки для печатания. Лубок как вид печати пришел к нам из Евро­пы еще в восемнадцатом веке и первоначально представлял собой примитив­ные цветные картинки с поясняющими надписями. Со временем лу­бочные издания стали выходить в виде книжек — с пересказом былин, сказок или житий святых. Особенно любимы в народе были переделки рыцарских и авантюрных романов. Назовем, например, достопамятных Бову Королевича или нашего Еруслана Лазаревича.

Словари относят Зряхова к «низовым прозаикам». Никакого уни­чижения, впрочем, в этой формуле нет. Дело в том, что дешевые лу­бочные издания выходили большими тиражами, и это была единст­венная печатная книга, доступная нашему крестьянству и город­ским низам. По ним учились читать многие поколения простых русских людей, хотя, конечно, примитивное нравоучительное содержа­ние и убогий напыщенный слог этих произведений часто вызыва­ли праведное негодование демократических кругов. Вспомним строки знаменитой поэмы «печальника горя народного» Н.А. Не­красова:

Эх! Эх! Придет ли времечко,
Когда (приди, желанное!..)
Дадут понять крестьянину,
Что розь портрет портретику,
Что книга книге розь?
Когда мужик не Блюхера
И не милорда глупого –
Белинского и Гоголя
С базара понесет?

Гебхард-Леберехт Блюхер — прусский фельдмаршал, просла­вившийся в войне с Наполеоном, глупый милорд — английский ми­лорд Георг, оба они — персонажи наших лубочных изданий девятнадцатого века. Лубочную литературу в 1918 году упразднила Советская власть, начав широкий выпуск сочинений русских классиков.

Что касается Зряхова, то в период 1820–1840 годов он напи­сал и издал добрую дюжину приключенческих, юмористических и детских книжек. Критика Зряхова не любила, справедливо находя, что он «будет иметь самый блестящий успех в передних», у всех, «кто учился на медные деньги». На медные гроши, по-видимому, учился и сам автор. Николай Ильич Зряхов родился в 1782 (или 1786) году в небогатой дворянской семье. Детство его прошло в Астрахани, а в 1801 году он вступил унтер-офицером в драгун­ский полк и, как признавался сам, «провел всю молодость свою в походах, военных трудах и разных злоключениях». Довелось пово­евать и на Кавказе — против персов и турок. В 1808 вышел поручиком в отставку, через несколько лет вернулся в строй, но во­енной карьеры не получилось: в 1816 году Зряхов был отстав­лен от службы «за дурное поведение». Окончил дни свои в конце сороковых и, по существующему предположению, в доме призрения в Москве.

«Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего супруга» — не просто самое известное, но и, по-своему, уникальное сочинение Зряхова: выйдя в свет в 1840 году, оно выдержало в дореволюционной России сорок переизда­ний! Популярность «Битвы» (часто эту повесть называли просто «Магометанкой») была так велика, что на свет появились ее пере­делки и подделки, а в наше время повесть выходила уже дважды — в Москве и Нальчике в 1990 году (к 150-летию первого издания).

Сюжетную схему повести Зряхов, несомненно, заимствовал в «Кав­казском пленнике» Пушкина. Сочинение открывается описанием ка­бардинцев, потом следует грандиозное сражение на берегах Терека. Есаул Гребенского казачьего полка Андрей Победоносцев, получив в бою пять ран, попадает в плен к кабардинскому князю Узбеку. Дочь князя, Селима, выхаживает есаула. Молодые люди полюбили друг друга. Восхищенный силой и отвагой русского воина, Узбек предла­гает Андрею принять мусульманство и стать супругом его дочери. Победоносцев предпочитает вернуться к своим, и по заключении мира его разменивают среди других пленных. На прощанье старый князь щедро одаривает его: лучшим конем из своего завода, сво­ей драгоценной саблей и прочим. Селима же, переодевшись в муж­ское платье, проникает в русский военный лагерь, где добивается встречи с Андреем. Представ перед главнокомандующим (коман­диром Отдельного Кавказского корпуса), влюбленные просят его о покровительстве, тот вызывается быть восприемником при крещении княжны и ее посаженным отцом при бракосочетании. Благословляет молодых и прибывший в ставку князь Узбек. По возвращении войск «на свои квартиры», молодые отправляются к родителям Победонос­цева, где вскоре получают известие о награждении Андрея золо­той саблей с надписью «За храбрость». Кроме того была пожалована «ему на шею большая золотая медаль с портретом государя, осыпанная алмазами, на Андреевской ленте, с описанием подвигов нашего героя на другой стороне оной». Через пять месяцев после рождения сына Аркадия Победоносцев занемог, старые раны откры­лись, и он скончался 23 лет отроду на руках жены. София (так при крещении нарекли Селиму), не вынеся потери, умирает буквально на гробе своего супруга, что и было обещано автором в заглавии по­вести.

В народе «Битву» очень любили. Приведем в пример рассказ одно­го исследователя, занимавшегося этим вопросом еще в конце девятнадцатого ве­ка: «Желая проверить, как относится деревенский люд к лубочным из­даниям, мы пригласили к себе в праздник бывших учеников и учениц сельской школы, возрастом от 14 до 18 лет, и начали свои чтения «Битвою русских с кабардинцами». Прежде всего, оказалось, что в деревне существует это «сочинение», как выразились слушатели, в трех экземплярах — у старосты и еще у двух мужиков, но они настолько дорожат ими, что перечитывают время от времени в своих семьях, а на руки не дают, особенно школьникам, мотивируя это рев­ниво тем, что у них, мол, и «своих» книг довольно…»⁵³

Причины такой популярности «Битвы» пытались объяснить не раз. Успеху способствовала, видимо, «горячая» и в те времена кав­казская тематика и классическая для нашей литературы сюжетная формула: плен плюс любовь. Призна­вая необыкновенный успех «Битвы» в народе, Белинский находил, что «это не глупость, а только неразвитость, необразованность с его стороны»⁵⁴. Смысл суждений Достоевского на этот счет несколь­ко иной. «Ведь что-нибудь должна же заключать в себе «Магометан­ка», что нравится и расходится… Главная и первая причина, — писал он, — по-нашему, та, что это книга не барская или перестала быть барскою… Отвергнутая «господами», книжка тотчас же нашла кредит в народе, и, может быть, ей очень помогло, в глазах народа, именно то, что она не господская»⁵⁵.

Итак, с литературной природой «Битвы» все, кажется, ясно. Те­перь попробуем разобраться с историей. Сведения о первом боевом столкновении русских с кабардинцами приводятся уже в «Слове о полку Игореве», где упомянуто о «храбром Мстиславе, иже зареза Редедю предь пълкы косожькыми». Касоги русских летописей — пред­ки современных кабардинцев. В дальнейшем отношения склады­вались по-разному. Так, союз русских с кабардинцами был закреп­лен в 1561 году браком Ивана Грозного с дочерью князя Темрюка Идаровича — Кученей, принявшей при крещении имя Марии (в народе же, что интересно, царица получила прозвище Пятигорки). При Иване Грозном на левом берегу Терека появилась первая русская кре­пость, она так и называлась — Терки и находилась напротив устья Сунжи. В материалах Посольского приказа за 1718 год сообщается о возможной численности кабардинского войска для совместного с русскими похода на Кубань против крымского хана: «Черкаских и кабардинских войск выходит в поле до 10 тысяч. И ежели б к тем прибавить донских казаков или иных российских войск, столь­ко же 10, а по вышшей мере 15 тысяч, то довольно с теми на Ку­бань напасть и разорить; а соединитца им надобно у Кумы реки, у места Бестова»⁵⁶, то есть в районе Пятигорья, у горы Бештау.

С другой стороны, как пишет тот же Зряхов, «одно только по­мрачает славу кабардинцев: врожденное желание к набегам, гра­бежам и даже убийствам. Они часто, большими партиями переправля­ясь чрез реку Терек, избирают праздничные и воскресные дни, по­священные христианами на моления, нападают на селения и дерев­ни, захватывают народ в церквах, берут в плен, грабят имения и скот, и гонят в свои жилища, перепродавая пленных в дальние страны  — туркам и другим народам»⁵⁷.

В 1779 году Азово-Моздокская линия выдержала ряд нападений крупных сил сопредельной стороны. «Кабардинцы каждый день беспокоили нас то здесь, то там, — вспоминает об этом полковник русской службы Густав фон Штрандман, командир находившегося тогда на Кавказе Томского пехотного полка, — уничтожали наши пикеты, сжигали траву перед фронтом и постоянно тревожили отряд. Нередко из-за 200 кабардинцев весь отряд стоял несколько часов под ружьем, и выставленные пикеты поспешно возвращались»⁵⁸. Противник  разгромил небольшой русский от­ряд: «офицер и сорок нижних чинов были изрублены, остальные бе­жали, оставив пушку в руках у кабардинцев», — сообщает в первом томе «Кавказской войны» В.А. Потто. Генералы Якоби и Фабрициан приняли ответные меры: лагерь противника на реке Малке был окружен и уничтожен, горцы отступили на тридцать верст к Баксану.

Кабардинские князья, признав поражение, возместили нанесенный русским ущерб скотом и деньгами, а Малку торжественно объявили границей российских владений. Но остано­вить продвижение молодой и могучей империи на юг кабардинцы, разумеется, не могли.

Сам автор «Битвы» относит действие повести к началу XIX столетия, с ноября 1803 года на Кавказской линии начальствовал генерал-лейтенант Г.И. Глазенап. Военных событий, достойных именоваться столь громко, тогда на Северном Кавказе не происходи­ло, но нападения горцев на казачьи посты и пикеты, стычки, пере­стрелки и набеги были тогда обычным явлением. В мае 1804 года разгорелось сражение на реке Баксан, где «кабардинцы были раз­биты наголову», как пишет Потто. В марте 1805-го Глазенап предпринял новый успешный поход в Кабарду, отбил у кабардинцев многочисленные табуны и стада, но и на этот раз все события происходили на берегах Баксана, а не Терека, как в повести Зряхова. Впрочем, писателя можно понять: к документальной точности в описании военных действий он вовсе не стремился, а «седой Терек» в отличие от безвестных Баксана или Малки был к тому времени уже достаточно прославлен в русской поэзии.

Вскоре по высочайшему повелению учредили золотую медаль, которой было «награждено всего восемь офицеров казачьих полков, от­личившихся в сражении 11 марта 1805 года против кабардинцев»⁵⁹. Что касается персональной медали Победоносцева, имевшей даже описание его подвигов, то подобные факты награждения, хо­тя и крайне редко, но действительно случались. Так, в 1804 году особой золотой медали были удостоены всего двое казачьих стар­шин, причем на ее оборотной стороне значилось следующее: «За храбрость, оказанную в сражении с персиянами 30 июня 1804 го­да, в коем с товарищами отбил 4 знамя и 4 фалконета»⁶⁰.

Век зряховской «Битвы» оказался необыкновенно долгим. Пожа­луй, это единственный образец лубочных произведений, дотянувший до наших дней. Само это слово — «лубочный» — применительно к литературе означает в наши дни невысокую, пренебрежительную оценку. Название же повести давно вошло в разряд крылатых вы­ражений и, как ведают словари, употребляется, «когда насмешливо говорится о ссоре, шуме и пр.»61 Ну что же, древние не зря счита­ли, что книги имеют свою судьбу.

Лев Толстой: «Война и свобода»

Толстой приехал на Кавказ молодым человеком двадцати трех лет. Не окончив курса, он оставил Казанский университет. В Ясной Поляне пробовал заняться устройством быта своих крестьян. Жил в Москве и Петербурге, не зная толком, чему себя посвятить. Толчком к поездке стали рассказы старшего брата Николая, служившего артиллерийским офицером на Кавказе, где в то время была в разгаре война с Шамилем.

Позднее, в черновой рукописи «Казаков», Толстой описал свое душевное состояние перед отъездом, говоря словами своего героя Оленина, «что ехал для того, чтобы быть одному, чтобы испытать нужду, испытать себя в нужде, чтобы испытать опасность, испытать себя в опасности, чтобы искупить трудом и лишеньями свои ошибки, чтобы вырваться сразу из старой колеи, начать все снова — и свою жизнь и свое счастье».

Череда суровых кавказских испытаний имела неожиданный результат — Толстой стал писателем и, подобно Полежаеву и Лермонтову, запечатлел в своих произведениях трагические картины войны, в которых текли потоки горской и русской крови. Кавказ, как говорил сам Толстой, стал для него настоящей школой жизни. Здесь он был солдатом и жил среди простых солдат, казаков, горцев и строевых офицеров. Вечное его стремление опроститься зародилось здесь же, в условиях вольной самобытной жизни терских станиц.

В конце мая 1851 года братья прибыли в казачью станицу Старогладковскую, там размещалась батарея, где служил Николай. Всего на Кавказе Толстой пробыл два года и семь с половиной месяцев. Большую часть этого времени он прожил в Старогладковской, остальное время провел в походах и разъездах: выезжал в Грузию, два раза лечился на Кавказских Водах, совершил путешествие на берег Каспийского моря. Старогладковская — одна из старейших станиц Гребенского, или Терского, казачьего войска. Станицы на расстоянии восьмидесяти верст протянулись по левому берегу Терека и представляли собою границу с Большой Чечней. На противоположном берегу находились замиренные, но еще беспокойные чеченские аулы.

Вскоре Толстой принял участие в пятидневной боевой экспедиции русских войск в Чечне. Командующий левым флангом Кавказской линии генерал А.И. Барятинский разрешил молодому человеку сопровождать отряд в качестве добровольца, или, как тогда говорили, волонтера. Поход был первым соприкосновением Толстого с войной, и, говоря словами волонтера из толстовского «Набега», его «занимал только вопрос: под влиянием какого чувства решается человек без видимой пользы подвергать себя опасности и, что еще удивительнее, убивать себе подобных…»

По совету Барятинского, оценившего храбрость и выдержку Толстого в походе, тот принял решение остаться служить на Кавказе. Жизнь в условиях труднейшей горной войны требовала от него выносливости, мужества, храбрости. Он заносит в дневник: «Не боюсь смерти. Не боюсь и страданий, но боюсь, что не сумею хорошо перенести страданий и смерти». Жизнь молодого артиллериста не раз подвергалась опасности. Так, уже 78-летним стариком Толстой писал одному из знакомых: «Сегодня 53 года, как неприятельское ядро ударило в колесо той пушки, которую я наводил. Если бы дуло пушки, из которой вылетело ядро, на 1/1000 линии было отклонено в ту или другую сторону, я был бы убит».

На Кавказе Толстой много размышлял о войне с горцами, пытаясь понять, на чьей стороне справедливость. Пока он еще разделяет общее тогда мнение, что справедливость на стороне русских. «Ежели бы не было этой войны, — думает он, — что бы обеспечивало все смежные богатые и просвещенные русские владения от грабежа, убийств, набегов народов диких и воинственных?» Но вот в набросках к рассказу «Набег» он рисует потрясающую картину отчаяния чеченца Джеми при приближении русских войск к его аулу и приходит к выводу, что и этот горец, борясь с русскими, действует по чувству самосохранения и что поэтому и на его стороне остается справедливость. Спустя десять лет, работая над повестью «Казаки», Толстой уже вполне определил свое отношение к войне на Кавказе и выразил его через героя повести Оленина, по чьим понятиям война «была самая последняя деятельность, которую мог избрать благородный человек, особенно война на Кавказе с несчастным рыцарским племенем горцев, отстаивающих свою независимость».

Впоследствии, уже навсегда покинув Кавказ, Толстой не раз возвращался мыслью к событиям, разыгравшимся 13 июня 1853 года, когда он едва не угодил в плен к чеченцам. Он возвращался из крепости Воздвиженской в Грозную. Путь был неблизкий — 29 верст. Надтеречная степь давно отцвела, и теперь здесь царили пекло, пыль да густой бурьян. Подобные перемещения производились тогда со всеми необходимыми предосторожностями, то есть в сопровождении войск, в данном случае это были три роты пехоты при двух орудиях. Такая колонна, или, на кавказском армейском жаргоне, «оказия», составленная из повозок и экипажей и окруженная с обеих сторон цепями пеших солдат, с казаками в авангарде и аръергарде, шла медленно, с бесконечными остановками, к тому же отделяться от нее было строжайше запрещено. Приказом по корпусу начальникам колонн вменялось в непременную обязанность открывать картечный огонь по самовольно отъезжающим из оказии вперед, а затем предавать их военному суду. Открывать огонь по своим! — немыслимая, невероятная, но совершенно оправданная жестокость.

Несмотря на все запреты, за несколько считанных верст до Грозной, вблизи Ермоловского кургана, небольшая группа, в которой были Толстой, его чеченский кунак Садо Мисербиев и еще три молодых офицера, решилась все же ускорить движение и опрометчиво вырвалась вперед. Попытка избежать монотонного движения в колонне окончилась для них печально: атака многочисленной партии конных чеченцев была, как всегда, внезапной и молниеносной.

Тут компания наших храбрецов разделилась: Толстой и Садо поскакали в сторону Грозной и сумели оторваться от погони, состоявшей из семерых вооруженных абреков. Остальные повернули к отряду, но лишь одному из них удалось спастись. Двое других серьезно пострадали: молодой офицер Полторацкий получил несколько сабельных ударов, а другой вскоре скончался от тяжелых ран. О происшествии Толстой записал в дневнике: «Едва не попался в плен, но в этом случае вел себя хорошо, хотя и слишком чувствительно». Трудно сказать, какой неповторимый опыт приобрел бы в чеченской неволе будущий автор «Казаков» и «Хаджи-Мурата». Во всяком случае, описанная ситуация явно напоминает ту, когда пленниками гор оказались его Жилин и Костылин.

Близкая опасность, настигающая погоня, кровавые раны товарищей и смерть одного из них — все это, разумеется, не могло подействовать на Толстого иначе, чем «слишком чувствительно». И само происшествие, и связанные с ним переживания оставили резкий отпечаток в душе писателя, но должно было пройти почти двадцать лет, прежде чем эти памятные картины послужили основой для рассказа «Кавказский пленник».

Толстой имел, как видим, несомненное преимущество перед своими литературными предшественниками. Действие его рассказа происходит там же, где когда-то в горском плену томились герои Пушкина и Лермонтова. Но сам Пушкин в тех краях, а тем более — в чеченских аулах, никогда не бывал. Лермонтов бывал и воевал в тех местах, но все это случилось уже много после того, как его детский «Пленник» был написан.

В «Хаджи-Мурате» Толстого есть горькие и честные строки о ненависти чеченцев к русским. Отметим, однако, и другое: в нашей классике русский пленник всегда обязан своей вновь обретенной свободой горянке. Реальность непримиримой войны была намного страшнее, но, даже понимая это, авторы «Пленников» переписывали исход жестокого сюжета по-своему — так, как им подсказывало сердце.

Трагическая история Хаджи-Мурата многим знакома по знаменитой повести  Толстого. Даровитый, сильный и безмерно храбрый человек, волею обстоятельств вовлеченный в огненный ураган Кавказской войны, Хаджи-Мурат погиб при отчаянной попытке эти обстоятельства преодолеть. «Было бы чересчур длинно, — писал о нем наместник Кавказа князь М.С. Воронцов, — входить во все подробности удивительного характера этого человека. Он был обоюдоострый меч и мог причинить нам много хлопот, потому что его честолюбие равнялось только его храбрости, а храбрость его не знала пределов»⁶².

Родина Хаджи-Мурата — Авария, с правителями которой, аварскими ханами, он был связан молочным родством. В 1834 году предшественник Шамиля имам Гамзат-бек во главе огромного ополчения своих сторонников, мюридов, осадил Хунзах, столицу Аварии, с целью принудить ханов к союзу против русских. Выманив в свой лагерь старших сыновей ханши Паху-бике, он приказал их убить. Вспыхнула яростная схватка, в которой Абунунцал-хан и Умма-хан погибли. На следующий день Гамзат-бек вошел в Хунзах и казнил ханшу, предрешив тем самым и свой скорый конец. Хунзахцы, возмущенные расправой над ханами, не смирились с властью пришлых мюридов. Через полтора месяца в мечети Хунзаха Гамзат был застрелен заговорщиками в числе которых находились Хаджи-Мурат и его старший брат Осман. Пользуясь громадной популярностью в народе и удерживая Аварию от влияния Шамиля, он мог бы стать важным союзником для русских. Но по клеветническому доносу Хаджи-Мурат был арестован и под усиленной охраной отправлен в крепость Темир-Хан-Шуру (ныне город Буйнакск). На горной дороге Хаджи-Мурату удалось бежать: улучив момент, он бросился вниз с крутого откоса, увлекая за собою конвойных. При падении солдаты разбились насмерть, а пленник исчез в глубине пропасти. Искать его сочли бесполезным, так как в гибели Хаджи-Мурата не было сомнений. Судьба же на этот раз пощадила его: он остался на всю жизнь хромым, но тогда, передвигаясь ползком, сумел укрыться у пастухов. Так, недальновидно оттолкнув от себя, военные власти сами направили Хаджи-Мурата в стан Шамиля, сделавшего его своим наибом (то есть наместником). Пламя газавата, священной войны с неверными, стало разгораться с новой силой. «В ряду шамилевских наибов, — читаем в исторической хронике, — первое место по своей предприимчивости, отваге и военным талантам бесспорно принадлежало Хаджи-Мурату, имя которого двенадцать лет гремело по всему Восточному Кавказу»⁶³.

Более всего Хаджи-Мурат прославился дерзкими внезапными набегами, скрытно проникая глубоко в русские тылы и нанося неожиданный, молниеносный удар. Результатом таких нападений обычно являлась богатая добыча. «Присутствием войск, — замечает историк, — Хаджи-Мурат никогда не стеснялся»⁶⁴. Громкую известность получил налет Хаджи-Мурата в апреле 1849 года на главную русскую крепость в Дагестане — Темир-Хан-Шуру. Едва ли он рассчитывал захватить город с многочисленным гарнизоном, но переполох поднял большой. Заметавшись на незнакомых улицах, мюриды кинулись к освещенному зданию, приняв госпиталь за дом командира Апшеронского полка князя Григория Орбелиани. Если бы не эта ошибка, последствия могли быть куда серьезней. На выручку раненым подоспели поднятые по тревоге солдаты, и ночная атака была отбита.

Внутренние раздоры в стане Шамиля привели к тому, что Хаджи-Мурат, лишившись звания наиба, повернул оружие против своего бывшего владыки. В конце 1851 года он вынужден был выйти в расположение русских войск и предать себя власти кавказского наместника князя Воронцова. Формально он не был пленником, но его положение трудно назвать свободным: и сам Хаджи-Мурат, и его нукеры находились под постоянным и бдительным контролем. Воронцов, несомненно, испытывал колебания в вопросе о том, как именно поступить с неукротимым горцем, и даже советовался со своими подчиненными, например, с начальником Шушинского уезда князем Тархановым о том, не следовало ли «заключить Хаджи-Мурата в тюрьму и сторожить его со всеми возможными строгими мерами, потому что уж раз обращаться с ним худо — его не легко  стеречь…»⁶⁵

К этому периоду относится первое упоминание его имени Львом Толстым, начинавшим военную службу на Кавказе. В декабре 1851 года он писал брату Сергею из Тифлиса: «Ежели захочешь щегольнуть известиями с Кавказа, то можешь рассказывать, что второе лицо после Шамиля, некто Хаджи-Мурат, на днях предался русскому правительству. Это был первый лихач и молодец во всей Чечне, а сделал подлость».

Впоследствии, узнав достоверные обстоятельства жизни и смерти Хаджи-Мурата, Толстой не только переменил свое мнение об этом человеке, но и сделал его главным героем повести, к работе над которой обращался на протяжении нескольких лет. Начав с короткой дневниковой записи, он постоянно углублял и дополнял свой замысел, пока не пришел к масштабности широкого исторического полотна, послужившего, в сущности, его творческим финалом, его литературным завещанием. Рисуя образ Хаджи-Мурата в скупых и сдержанных тонах, Толстой, тем не менее, сумел передать читателю то горячее сочувствие, которое сам испытывал к своему герою. Трагическая, но не сломленная фигура горца стала для писателя примером жизненной стойкости и борьбы до самого конца. «Так и надо! Так и надо!» — часто повторял он себе. В повести отразился и взгляд Толстого на долгую и беспримерную по перенесенным тяготам и принесенным жертвам Кавказскую войну. В черновиках «Хаджи-Мурата» есть такая запись: «Успех горцев надо приписать тому, что русские баловались войной, поддерживали войну, убивали горцев и губили жизни своих солдат только затем, чтобы поддерживать практику убийства и иметь случаи раздавать и получать кресты и награды»⁶⁶.

Работая над повестью, Толстой использовал десятки документальных, мемуарных и литературных источников. Пространные очерки о Хаджи-Мурате есть, например, у военных историков А.Л. Зиссермана и В.А. Потто. Рассказ «Кавказский герой» посвятил ему известный писатель Д.Л. Мордовцев.

Судьба и гибель Хаджи-Мурата породили немало загадок, на которые до сих пор нет ответа. Выдвигалось даже предположение, что его бегство от Шамиля к русским, а потом обратно в горы было лишь тщательно подготовленной вылазкой в целях военной разведки. «Смерть Хаджи-Мурата, — писал военный историк А. Зиссерман, — Оставила навсегда неразгаданным невольный вопрос: было ли его бегство к нам и обратно хитро придуманною, с ведома Шамиля, комбинациею ради осмотра со всех сторон местных условий, обороны, расположения войск, настроения покорного населения и т. п., в видах действий против нас; было ли это его единичною затеею, чтобы таким рискованным шагом смирить гнев имама и вновь войти в милость, получить прежнее значение в горах и проч., или же бежал он, искренно решившись перейти на нашу сторону…»⁶⁷

М.С. Воронцов в письме к военному министру А.И. Чернышеву приводит некоторые подробности последнего боя Хаджи-Мурата, который «умер отчаянным храбрецом, каковым и жил; оставив своих лошадей, он спрятался в какую-то яму, которую укреплял с товарищами, копая землю руками; он отвечал ругательствами на предложение сдаться; на его глазах умерли двое его товарищей, и он сам, раненый четырьмя пулями, слабый и истекающий кровью, в отчаянии бросился на атакующих…»⁶⁸

У поверженного героя отсекли голову и, с позволения наместника, выставили для осмотра в тифлисском военном госпитале. Позднее череп Хаджи-Мурата переслали в военно-медицинскую академию в Петербург, откуда он, уже в советское время, попал в Кунсткамеру. Тело Хаджи-Мурата захоронено в Азербайджане в селении Закаталы, где проживают аварцы. Общественность и ученые Дагестана неоднократно ставили вопрос о возвращении черепа  национального героя и захоронении его на родовом кладбище в ауле Хунзах. По сведениям еженедельника «Аргументы и факты», депутат Государственной Думы Надиршах Хачилаев обращался в Министерство культуры Российской Федерации и получил закономерный в данном случае ответ, что музейные коллекции Кунсткамеры отчуждению не подлежат. Вопрос попал даже на рассмотрение руководства Российской Академии Наук, в ведении которой находится этот музей, но ответа нет, кажется, и по сей день⁶⁹.

Свобода всегда была для горцев высшим идеалом, и защищать ее всегда приходилось с оружием в руках. Неслучайно Толстой, покидая Кавказ, сделал запись в дневнике о том, что «хорош этот край дикий, в котором так странно и поэтически соединяются две самые противуположные вещи — война и свобода».

___________________

1 Записки А.П. Ермолова 1798–1826. — М.: Высшая школа, 1991. — С. 415–416.
2 Грибоедов А.С. Полное собрание сочинений. — Петроград, 1917. — Т. 3. — С. 183–185.
3 Записки А.П. Ермолова 1798–1826. — М.: Высшая школа, 1991. — С. 416–417.
4 Воспоминания о службе на Кавказе // Москвитянин. 1851. — Кн. 4. — Ч. 1. — С. 494–507.
5 Белинский В.Г. Полное собрание сочинений. — М.: АН СССР, 1955. — Т. VII. — С. 549.
6 Там же. — С. 551.
7 Там же. — С. 725.
8 Зубов Платон. Картины кавказского края.  — СПб., 1835. — Ч. 3. — С. 173.
9 Н… Н… (Нефедьев Н.). Записки во время поездки из Астрахани на Кавказ и в Грузию в 1827 году. — М.,   1829. — С. 77–78.
10 Ногмов Ш. История адыхейского народа. — Тифлис, 1861. — С. 25.
11 Семенов Л.П. Татартупский минарет. — Дзауджикау, 1947. — С. 19.
12 Письма А.А. Бестужева (Марлинского) к братьям Полевым // Русское обозрение. — 1894. — Октябрь. — С. 831–832.
13 Пестель П. Русская правда. — М.: Прогресс-Академия, 1993. — С. 169.
14 Азадовский М.К. О литературной деятельности А.И. Якубовича / Литературное наследство. — М., 1956. — Т. 60. — II. — Кн. 1. — С. 281.
15 Покровский Михаил. Завоевание Кавказа // Звезда. — 1995. — № 3. — С. 132.
16 Записки отставного генерал-майора Сергея Ивановича Мосолова // Русский архив. — 1905. — Кн. 1. — Вып. 1. — С. 132.
17 Здесь и далее: Потто В.А.  Кавказская война. — Ставрополь, 1994. — Т. 1. — С. 134–135, 150.
18 Покровский Н.И. Кавказские войны и имамат Шамиля. — М.: РОССПЭН, 2000. — С. 123.
19 Там же.
20 Броневский С.М. Новейшие географические и исторические известия о Кавказе, собранные и      пополненные Семеном Броневским. — М., 1823. — Часть первая. — С. IX, X.
21 Ермолов А.П. Кавказские письма. 1816–1860. — СПб.: ООО «Журнал «Звезда», 2014. — С. 321.
22 Семенов Л.П. Лермонтов и С.М. Броневский / Ученые записки Северо-Осетинского государственного     педагогического института им. К.Л. Хетагурова. Т. III (XVI). — Орджоникидзе, 1942. С. 7–15. 
23 Броневский С.М. Указ. соч. — Часть вторая. С. 99.
24 Азадовский М.К. Указ. соч. — С. 278.
25 Туганов Р.У. Измаил-Бей. — Нальчик: Эльбрус, 1972. — С. 71.
26 Косвен М.О. Кабардинский патриот Измаил Атажуков / Косвен М.О. Этнография и история Кавказа. —     М.: Издательство восточной литературы, 1961. — С. 137.
27 Там же. — С. 140–141.
28 Потто В.А. Указ. соч. — С. 617.
29 Туганов Р.У. Указ. соч. — С. 11.
30 Андреев-Кривич С.А. Кабардино-черкесский фольклор в творчестве Лермонтова. — Нальчик, 1949. — С. 44.
31 Косвен М.О. Указ. соч. — С. 146.
32 Туганов Р.У. Указ. соч. — С. 159.
33 Бестужев-Марлинский А.А. Сочинения в двух томах. — М.: ГИХЛ, 1958. — Т. 1. — С. 234.
34 Васильев В. Бестужев-Марлинский на Кавказе. — Краснодар, 1939. — С. 12.
35 Там же. — С. 16.
36 Русские повести и рассказы А. Марлинского. Часть 8. Издание 2. — СПб., 1837. — С. 203–204.
37 Бестужев-Марлинский А.А. Указ. соч. — С. 624.
38 Записки А.П.Ермолова 1798–1826. — М.: Высшая школа, 1991. — С. 388–389.
39 Цылов Н.И. Эпизоды из боевой жизни А.П. Ермолова на Кавказе. — СПб., 1878. — С. 17–20. 
40 Бестужев-Марлинский А.А. Указ. соч. — Т. 2. — С. 719.
41 Берже Ад. Восточная поэма на смерть А.С.Пушкина //  Русская старина. — 1874. — Сентябрь. — С. 76–77.
42 Письмо Н.А. Бестужева к матери // Русское обозрение. — 1894. — Октябрь. — С. 834.
43 Потто В.А. Кавказская война. — М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. — Т. 5. — С. 131.
44 Баранов В.В. А.И. Полежаев. Биографический очерк // Полежаев А.И. Стихотворения. — М. — Л.: Academia,     1933. — С. 92–93.
45 Потто В.А. Кавказская война. — М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. — Т. 2. — С. 103, 109.
46 Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. — Л.: Наука, 1988. — С. 431.
47 Лермонтовская энциклопедия. — М.: «Советская энциклопедия», 1981. — С. 80.
48 Записки А.П. Ермолова 1798–1826. — М.: Высшая школа, 1991. — С. 338–339.
49 Шабаньянц Н.Ш. Жизнь и творчество художника П.З. Захарова. — Грозный: Чечено-Ингушское     книжное издательство, 1963. — С. 63.
50 Уманец Ф.М. Проконсул Кавказа. — СПб., 1912. — С. 115–116.
51 Шабаньянц Н.Ш. Указ. соч. — С. 30–31.
52 Здесь и далее: Академик живописи П.З. Захаров. — Грозный: Чечено-Ингушское книжное издательство,   1976. — С. 37–38.
53 Что читать народу? Критический указатель книг для народного и детского чтения. — СПб., 1889. — Т. 2. —      С. 548.
54 Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. — М.: Изд. АН СССР, 1955. — Т. VIII. — С. 259.
55 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. — Л.: Наука, 1979. — Т. 19. — С. 49.
56 Кабардино-русские отношения в XVI–XVIII веках. — М., 1957. — Т. 2. — С. 19.
57 Зряхов Н. Битва русских с кабардинцами, или прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего     супруга. — М., 1845. — С. 14. (Репринтное издание: Нальчик, 1990).
58 Записки Густава фон Штрандмана // Русская старина. — 1884. — Август. — С. 276.
59 Петерс Д. И. Наградные медали России первой половины XIX века. Каталог. — М., 1989. — С. 32.
60 Там же. — С. 31.
61 Ашукин Н. С., Ашукина М. Г. Крылатые слова. — М.: ГИХЛ, 1955. — С. 43.
62 Путеводитель по Кавказскому военно-историческому музею. — Тифлис: изд. Военно-исторического отдела     при штабе Кавказского военного округа. — С. 117.
63 Там же. — С. 114.
64 Там же. — С. 115.
65 Зиссерман А. Хаджи-Мурат. Письма о нем кн. М.С.Воронцова и рассказы кавказцев, 1851–1852 гг.  //     Русская старина. — 1881. — Т. ХХХ. — Март. — С. 661.
66 Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1828 по 1855 год. — М., 1954. — С. 427.
67 Зисскрман А. Указ. соч. — С. 656.
68 Там же. — С. 664.
69 Харламова Л. Неоконченная повесть о Хаджи-Мурате // Аргументы и факты. — 1997. — № 24.