Валя Чепига ‖ Барсук бога моего, или Ещё раз о поэзии

Фёдор Сваровский в своей книге «Мы всё поправили» продолжает заниматься делом, которое в литературе мало кому по плечу: он строит миры, где фундаментальное одиночество человеков лечится присутствием разумных ежей, говорящих котов и внезапно обнаруженных в космосе дачных участков. Сваровский давно занял в литературном процессе место главного картографа «нового эпоса» — направления, где поэзия отказывается от лирического самолюбования в пользу больших, странных и невероятно подробных историй. Его уникальность заключается в том, что он работает на стыке научной фантастики и метафизики, но при этом совершенно лишён пафоса: читаешь его, будто слушаешь рассказы об экспедициях очень доброго и очень умного инженера человеческих душ из будущего.

Философски Фёдора Сваровского можно вписать в парадигму своеобразного «технологического эсхатологизма», некоего долгожданного ремонта вселенной. У него смерть — это переход в другую локацию, где, скорее всего, вам (нам?) предложат чаю и покажут что-нибудь удивительное… Это мир, где материальное (роботы, трубы, старые заборы…) одухотворено настолько, что грань между живым и неживым стирается, истончается…

В современном контексте, где поэзия довольно часто уходит либо в герметичную сложность, либо в верлибро-публицистику, Фёдор Сваровский остаётся хранителем чистого воображения: он вписывает наше нескладное бытие с его «кривыми заборами» и «покосившимися ларьками» в масштаб бесконечного и доброго космоса. И даже если всё сломается, в конце концов придут какие-то высшие силы (возможно, в образе барсуков) и скажут: «Ничего страшного, мы всё поправили», и это очень человечная, утешительная и странная литература. Таким образом, «Мы всё поправили» — это двести страниц чистого эстетического — успокаивающего (успокоительного) — удовольствия.

Если пытаться определить, о чём конкретно пишет Фёдор Сваровский, то окажется, что он пишет о фундаментальном праве человека на чудо и на то, что в конечном итоге всё будет хорошо, даже если для этого придётся пересмотреть законы физики. Сваровский создаёт тексты, которые выступают как своего рода «космическая терапия»: он берёт самые страшные или нелепые стороны бытия — одиночество, смерть, бытовую неустроенность — и помещает их в контекст огромного, обитаемого и, в сущности, очень уютного космоса. Его герои — это часто маленькие люди, роботы или странные существа, которые оказываются в эпицентре невероятных событий, но реагируют на них с трогательным спокойствием. Уникальность его поэтики в том, что он легитимизирует странное: в его мире нет границы между фантастикой и реальностью. Он пишет о том, что за порогом смерти нас ждёт не пустота, а, возможно, бесконечные ряды котов или старые дачи на берегу вечности, то есть это такая философская позиция доброго и благожелательного к людям фатализма, где высшие силы заняты исправлением человеческих ошибок, словно латая дыры на старом пальто.

Вписать Фёдора Сваровского в литературный процесс можно как создателя «нового эпоса» и одного из главных представителей метареализма, который перерос иронию постмодернизма и перешёл к созиданию новых мифов. Его поэзия возвращает нам право на повествование, на сказку. Примеры его стихов из этой книги ярко иллюстрируют эту способность превращать абсурд в нежность. Например, Сваровский пишет о подведении итогов жизни, где на счету не какие-то эфемерные достижения, а только пара лосей, проплывающих с островами на спине, или преданность, от которой остались лишь письменные жабы с большими сердцами в подземных ящиках. В другом тексте он описывает Марс как место, где за отодранным рубероидом сарая прячутся обычные курицы, и это кажется самым естественным делом во вселенной, не так ли? Поэт рассказывает о подводном коте-шизофренике, который стучит по плечу и нагло врёт про температуру воды (каков фрукт!), или о том, как Творец обещает в понедельник золотой мир, а пока в субботу у калитки просто стоят и курят ежи по имени Ноябрь и Жасмин…

Стихи Фёдора Сваровского повествуют (вернее, это он, конечно, повествует в своих стихах) о том, что фотографии станут прошлым, когда всё уляжется, а трусы и носки назовутся героями великой войны. Он рисует картину будущего, где мы купим в киосках специальные чесалки для недоступных частей спины, чтобы наконец-то спокойно чесаться в пространстве-времени, превращаясь в гудящие источники света среди темноты. И, конечно, он пишет о финальном избавлении, когда нас будут интересовать не люди, а заблудившиеся барсуки и облака, похожие на ж..пы, а улетая на кристаллических багажах, мы будем подозрительно спокойны, чтобы в садах среди говорящих ужей окончательно забыть про все земные тревоги. В этом и заключается суть книги: каждый поломанный предмет и каждая грустная душа в итоге находят своё место в бесконечной и пушистой вечности, заполненной котами до самого горизонта… Но это так, знаете, видимость лёгкости бытия. На самом же деле всё значительно трагичнее, значительно тоньше и мудрее. В чем-то даже страшно читать эти стихи, настолько они пронизывают то, что кто-то назовёт душой, а кто-то — вечностью.

Почитаем вместе, с позволения автора:

а скажи мне Кузя
отчего мы так часто с тобой думаем о планете Гроро
что за пальмы на голых камнях
кислый запах калиевой пыли?
задираемый ветром флаг
неизвестного государства на куполе пустыни
лайалонское плато
или вдруг за окном мелькнёт
оранжевое крыло птеродактиля
оболочка рваного шлема катящегося по двору
летающая лягушка в кладовке
за каждой дверью — прошлое как его нет
фотографии чужих людей — да это же Арик и Хлоя
и совсем невозможно позорное —
мокрое пожилое лицо
там где тени кораблей падают на поверхность
платформы
и стая животных в восторге сужает круги
в ожидании высадки

Подводный кот

подводный кот вкрадчив
деликатно
постукивает по плечу утопленника или аквалангиста

задаёт множество малозначимых вопросов
обстоятельно
рассказывает о течениях, температуре и прозрачности воды

ему не доверяй
он шизофреник
делающий серьёзные выводы
из отговорок и неловких умолчаний

вскоре он уходит
тихо бормоча пузырями

вслед ему не смотри
чтобы подталкиваемая болью сочувствия душа несмысленно
не догоняла
охотно умаляясь и приглашая в дом на вечный
рыбный день

ведь он согласится
и не уйдёт
или беги конечно
но чтобы потом никаких жалоб

Если вы ещё не читали Фёдора Сваровского, значит, вы пока что живёте так, словно в вашей жизни нет его кота. А он должен быть. Обязательно. Sans faute.