Анна Аликевич ‖ Пловут стройно два корабля златы / В океане читательского пессимизма

Феномен Елизаветы Евстигнеевой из тех, что разделяет усыхающее Аральское море читателей стихов надвое: для одних такая поэзия подобна откровению, другим же непросто принять своеобразный язык и образную систему 22-летнего новатора. Тот, кому имя Евстигнеевой неизвестно, может подумать Бог весть о чем при подобном представлении. Например, что поэт обильно использует обсценную лексику или принадлежит к левому краю авангарда. Тогда как в действительности всё сложнее — перед нами религиозный поэт ортодоксального толка, «реформирующий» православную космогонию, и весьма своеобразно. Надо сказать, что за последние пять лет среди молодых авторов обращение к пересмотру мира невидимого встречается не так уж редко. От идеалистического, близкого староверческому представлению о рае, острове благостных старичков и невинных детей, воплощенного Варварой Заборцевой в  книге «Белым по белому» (М., «Русский Гулливер», 2025 г.), до лютеранского альтернативного верования финалиста «Лицея» Ростислава Ярцева, пишущего о маленьком ковчеге, где «Двойным огнём мерцают в человеке // Господь, учитель, // чудо и дитя» («Нерасторопный праздник». —  М., ЛитГОСТ, 2021).

Важен факт, что при анализе творчества молодого автора мы в первую очередь говорим не о составной или неточной рифме либо характере ритмического строя, а сразу переходим к философским категориям, способным стать поводом для претензий и полемики. Как на очередном Вселенском соборе, где византийские витии не могли согласовать прочтения основополагающей молитвы. Это говорит об изменении места поэзии такого рода в читательском сознании. Лирика, изначально бывшая изящным и даже увеселительным, галантным жанром, подчас на «общелирический мотив», здесь становится чем-то настолько серьезным, затрагивает такие фундаментальные вопросы, что невозможно представить подобную ее роль, скажем, в эпоху Пушкина. Именно в ХХ веке поэзия взяла на себя функцию вероучительную и провозвестническую, стала «больше чем поэзией», начиная с мистицизма Владимира Соловьева и сектантства Николая Клюева. Однако даже в революционное, потрясающее устои время вряд ли кто-то полагал, что к 20-м годам ХХI века религиозно-духовная лирика сложится в отдельный жанр. Станет восприниматься не как изящная безделушка для поклонников молитвенного переложения, а как свидетельство изменения парадигмы восприятия мира приходящим в литературу поколением.

Храм на улице Юности.
Старушки, разомлев от старости,
Возрадуясь во дни июльности,
В ларьке покупают сладости.

И внуки везут на машине их,
Кресты, варенье цветочное.
В машинах как в маленьких скиниях –
Солнце всегда восточное.

Если перейти от условных категорий к рыночным реалиям, мы переживаем время, когда реализация поэтического сборника даже заметного на литполе автора становится проблемой. Истончается пласт ценителей современной лирики — этот культурный процесс в первую очередь свидетельствует о смещении вектора внимания на насущные потребности, и только откровенный романтик убежден в целительном воздействии трудностей на «высшие приоритеты». Дебют поэтессы происходит в не самый благодарный момент, когда парадоксально место поэзии становится и весомее, — по причине количества функций, которые она берет на себя, — и незначительнее, потому что общий объем поэтических книг, востребованных читателем, уменьшается. Как тексты полусакрального характера для «узкого круга посвященных» будут приходить к непрофессиональному читателю, знающему лишь пять имен крупных фигур, пока не совсем понятно. Конечно, это прагматические вопросы, в то время как в подобной статье следует обратиться к отвлеченному.

 Если судить по количеству публикаций и отзывов в печати, уже сейчас Евстигнеева становится явлением, требующим пристального внимания. К своим 23-м годам, будучи автором, достаточно узким по тематике (преобладают духовная классическая лирика и духовное хайку), она привлекала внимание журналов «Новый мир» и «Фома», «Звезда» и «Интерпоэзия». Елизавета — героиня литературных передач и  победитель конкурсов, например «Яблочного спаса», Всероссийского фестиваля молодой поэзии имени Леонида Филатова. Она лауреат премии В.С. Высоцкого и обладатель многих наград, хотя такая ангажированность в литпроцессе не всегда говорит о большой читательской или, как сейчас принято выражаться, авторской аудитории. Ее дебютная книга с шуточно-детским названием «Всемирная паутинка» сразу перекликается по иронии книжного рынка с «Животинками из Паутинки» (Вологда, «Древности Севера», 2024 г.) Натальи Мелехиной. Ведь авторская книга существует не в вакууме или «сама по себе» — она становится частью книжного рынка, литпроцесса, попадая в мир закономерностей и случайностей, даже курьезов. И нередко именно последние определяют движение автора и его трудов. Любопытно, что и тематически эти книги схожи. Обе они — и стихи, и рассказы 12+, — связаны с миром и верованиями старшего поколения, с важностью традиций. И хотя христианство понимается этими двумя авторами по-разному, но лейтмотив жизни для других становится ключевым в обоих изданиях. Книга Мелехиной рассчитана скорее на подростковую аудиторию — это рассказы, в которых ценности духа представляют не только люди, но и животные. Книгу Евстигнеевой можно, конечно, порекомендовать подростку, но «детскость» мироустройства здесь — лишь литературный прием, потому что философские основы ее творчества сложны.

Суббота. Суббота родительских душ.
Вот смотрит с портрета морщинисто
Бабуля, что сорок декабрьских стуж
К обеду смиренно нам щи несла,
На завтрак — кисель, а на ужин — опят,
А после стояла над яслями,
Как в церкви святые стоят и стоят,
И нимбы их — блинчики масляные.

В поэзии Евстигнеевой хрестоматийное «Если не будете, как дети…» буквализируется до формы, не для всех приемлемой, — недаром до сих пор можно встретить священников, протестующих против изображения Саваофа как «дедушки на облаке». В сакральном мире «Всемирной паутинки» Хранитель Ключей уменьшается в «дядю Петю»; слизни, также творения Господа, начинают «мироточить»; причастие превращается в «Кусочек за Сына, // Ложечку за Отца» и так далее. Такое опрощенное, даже немного абсурдистское понимание, «одомашнивание» христианства может как удивить в хорошем смысле, так и смутить. Разумеется, храм — это Дом, однако духовный, а не физический, где Пресвятая Дева не знает, как ей искупать в ванной маленького Господа, потому что он «ходит по воде». Особенно если учесть, что это перекликается с советским анекдотом. Такому закрытому Дому-храму противопоставляется внешний Вавилон, погрязший в условном язычестве: «А под вечер штурмуют метро и бары // Афродиты, гетеры и смрадный люд. // И не знают ещё, что Тебя распнут». Безусловно, здесь присутствует определенная социальная и нравственная категоричность: два мира, противопоставленных друг другу. Элемент «черно-белого кино» присущ и поэзии Варвары Заборцевой, где есть селенья заповедные, почти горние, а есть далекий от них современный мир, куда уезжают, чтоб не вернуться. Два четких полюса — примета поэзии для детей, ведь мир ребенка, в наших представлениях, нуждается в обозначениях «Хорошо» и «Плохо». Значит, по концепции Евстигнеевой, заповедь Господа о детях здесь понимается буквально. Человек должен однозначно разделять мир на «Добро» и «Зло» (Как сказал кто-то из окруженья Ахматовой, редкий и ценный дар), подобно тому как это объясняется малому ребенку.

Разумеется, «опрощенное», «домашнее» понимание сложных вещей в религии для нас связано в первую очередь с Иосифом Бродским. У которого, как мы помним, Пресвятая Дева пытается узнать у Господа, «Ты мой сын или Бог, // То есть, мертв или жив?». Потому что без этого она не может пойти домой. Здесь тоже ситуация имеет житейскую форму, и оттого она ближе нам и одновременно исторически достовернее. Но всё же тот, кто привык к традиционным видам сакрального космоса и придерживается буквы, а не толстовского «Трое вас, трое нас, помилуй нас», будет смущен «Богобабушкой» и тем, что «К Богу приходила животинка — // Рыжая бесхозная шерстинка, // Подвывая о Распятом Брате». Мыслящий шире, разумеется, подумает о наследовании космизма и одушевлении-обожествлении всего в мире (извод пантеизма). О сакрализации предметов и языческой подоплеке подобного видения христианской культуры, свойственного, как это ни удивительно, трансформациям христианства в африканских странах.

Не к аналою, не к иконам,
Судящим грешных по законам,–
Просили кроткие однажды:
Поп, проведи
В церковный сад.
Там по слогам вдохнуть у каждой
Про-по-ве-ди –
Свой аромат.

Литературная критика не занимается нравственными или религиозными догматами, лишь характеризует безоценочно космос автора. И мы невольно сопоставляем «катафатическую» картину мира Евстигнеевой, ее приятие и свидетельствование божественного во всём, с отрицающей, «редуцирующей» мир и добрую волю божества в поэтике «возвращенной» Анны Горенко. Мы вспомнили о ней потому, что обеих этих поэтесс обвиняют в «детской» поэтике и своеобразной трансформации фигуры Божества. Их Вселенные полярны: приятие мира и отрицание его, Бог благий и Божество играющее. Однако элемент детского восприятия, когда у Евстигнеевой апостол становится дядей Петей, а у Горенко Саваоф напоминает великанчика, играющего в людей, разумеется, заметен. И «отказ от реалий жизни» негативным способом, то есть убеганием в саморазрушение, и религиозный мир веры, дистанцирующий, как ковчег, своего обитателя от «тьмы Вавилонской», — на практике оказываются формами эскапизма. Уменьшение «большой» жизни, игрушечность, обэриутские игры — более очевидные у Горенко и имеющие несколько другую природу у Евстигнеевой, — тем не менее, сходны желанием лирической героини спрятаться в воображаемом доме, где свои законы и хотя бы условно спасительно в момент непростого времени за окном.

Вернись туда, не зарекаясь.
Не заставляй себя жалеть.
Забор и серых дачек стаи —
Пусть дальше воскрешает смерть.
Вернись туда, где дождь и сыро,
Вернись туда, в апрельский сад,
Где дед и бабушка босые
Христосвоскресаться спешат.

 Если обратиться к техническому новаторству поэзии Евстигнеевой, то книга состоит на три четверти из «регулярного», привычного для отечественной литературы стиха, и на четверть из весьма умелого верлибра (тоже духовной тематики, почти проповеди). Удивляет она неологической стороной и синематографическим развитием микросюжета. Многие стихи по сути история, почти ролик на определенную тематику. Неологизмы же дрейфуют от мягкого и инфантильного типа «мудрёнок» (о ребенке) и «июльности» (вечная юность и летняя нега, как у Даниловой создана ее «неудержимолость», соединяющая стремительную молодость и цветение) до своеобразного «Богомама» и пугающего гибрида «раб Божий Сталин». Истории у Евстигнеевой почти все об одном — о христианском подвиге, особенно в богоборческое советское время, и о путях спасения души. Можно было бы упрекнуть ее в развитии лишь одной линии в различных вариациях, «монопоэзии». Однако мы же не говорим о духовной музыке, что она скудна, потому что в ней нет танцевальной программы. Поэтому, наверное, такая претензия будет несправедливой. Другое дело, что подвиг здесь видится своеобразно, по Петру Орешину: пахарь, каждый день взращивающий на скудной земле жидкий урожай, «больше всех любит Родину». Жизнь на острове «Паутинки» складывается из бабы Люды, которую бросили дочь и внук, и лишь храм дает ей утешение; из жителей, которые по-есенински «молятся осинам», потому что при вожде взорвали их оплот веры; из старушки, которой никто не даст медаль за ее тихий подвиг самоотречения: «сорок декабрьских стуж // К обеду смиренно нам щи несла». Мотив ненужного либо неоцененного потомками подвига, который может быть зачтен только на небесах, «Где дед и бабушка босые // Христосвоскресаться спешат», сходен с преобладающей нотой мира Варвары Заборцевой. С той лишь разницей, что у Заборцевой жители уже «получают награду свою», то есть живут в таких полурайских селениях между миром и Небом. У Евстигнеевой же служение ближнему только предполагает будущую награду и, если я верно поняла, в какой-то мере и само является наградой, как в случае служения святых, например. Для своего послания в качестве конверта поэтесса чаще использует емкую форму — четверостишие, восьмистишие, вариант сонета, баллады. Речевой эксперимент в данном случае не сочетается с жанровым. Нечастый верлибр может служить образцом современного представления об устройстве такого текста, словно бы свидетельством, что поэтесса способна работать не только в консервативном ключе.