Алла Дубровская ‖ Тиберий на Родосе

Предисловие Сергея Шишкова

Недавно довелось мне смотреть документалку о том, как ученые восстанавливают раскраску античный статуй. Но в этом фильме для раскраски использовались модели, сделанные на 3D-принтере, а раскрашивали их так грубо и аляповато, что мне показалось, что время, не щадящее человеческих тел, лучше обращается с античной скульптурой — все пустое и суетное оно удаляет, оставляя чистые благородные линии, словно бы возводя произведение искусства к его платоновской идее.

Но совсем другое дело — историческая беллетристика. По какой-то неясной причине нам крайне важно оживить давно ушедший от нас мир, наполнить сухие и лаконичные рассказы историков светом, цветом и воздухом, превратить статуи античных правителей в живых персонажей и попробовать угадать, о чем умолчал Тацит. Историческая проза Аллы Дубровской является прекрасным примером этого, восходя по стилю к лучшим образцам жанра, к романам Дмитрия Мережковского, признанного корифея исторической прозы. Её рассказ о Тиберии, первый из дилогии, наполнен ярким греческим светом и воздухом, тем самым, бесконечная щедрость которого так веселит и радует, рождает то самое восхищение и чувство преклонения, которое Мережковский высказал в своем знаменитом эссе об Афинах.

Этот рассказ выгодно отличаются от способа раскраски античных статуй из того фильма, о котором я упоминал в начале. Проза Дубровской скорее напоминает о нежных и слегка размытых римских фресках с их чарующей легкой недосказанностью, неопределенностью. И этот воздух и свет, окружающие родосского изгнанника, который словно бы по совету Бродского, поселился «в глухой провинции у моря» создают подлинный эффект присутствия. Вместе с Тиберием мы бродим по острову, наслаждаемся его видами. Но суть рассказа гораздо глубже, чем погружение нас в реальность двухтысячелетней давности — автор очень достоверно передает чувства Тиберия в решающий момент его жизни, его ощущения от давящей на него, словно атмосферный столб на Остапа Бендера, мрачной недоброй воли Октавиана Августа.

Дубровская размышляет, как мне кажется, о проблеме власти, о проблеме того, губит ли жажда безграничной власти человеческую личность, или же напротив, стремятся к такой власти уже изначально порочные, бесчеловечные люди. Эта проблема сродни знаменитому спору о первичности курицы или яйца, или же ещё той самой апории Зенона, о которой размышляет ссыльный Тиберий, чертя на песке путь черепахи, убегающей Ахиллеса. «Все моменты времени существуют одновременно» словно мантру повторяет он, и, неспособный удержаться от жажды знать будущее, прибегает к услугам гадателя.

Дубровская показывает его первое преступление ради власти, как он подстраивает гибель своего старого боевого товарища, боясь, что тот донесет на него. И в то же время фигура Тиберия не проста — он читает любимые стихи, он размышляет над апориями Зенона. Время, существующее одновременно во всех своих моментах, занимает его. Но шумящее у его ног прибоем Эгейское море рождает из своей пены не прекрасную Афродиту, а подобное ревности с зелеными глазами чудовище — подозрительность тирана. Его жестокость, ищущая изменников, обрекающая их на казнь, как раз подобна ревности: тиран подозревает всех в предательстве, как неверных любовниц. Весь мир вокруг него — его гарем.

Но в рассказе этот период жизни Тиберия еще не настал, и мы видим его всё ещё получеловеком, как бы кентавром, мы видим его сожалеющим об утрате возлюбленной, в которой виновна всё та же испортившая его безграничная власть, мы видим его опальным полководцем, принесшим Риму множество побед и ожидающим со страхом приказа, несущего ему казнь. Жребий колеблется на коленях у Юпитера, и Тиберий занят гаданием о том, как лягут кости, со своим предсказателем (вот любимая беседа многих правителей).

Этот конспект более или менее по трактату Светония и Тацита, как будто создан для юношества, денно и нощно размышляющего о римской империи, являясь благодатным субстратом для подобных размышлений. Что же, со времен Мережковского не так-то уж и много появилось на русском языке хороших исторических романов об античности.

Тиберий на Родосе

Император ждал его. Тиберий не спешил. Ему всегда не хотелось возвращаться в Рим, хотя на этот раз предсказание звезд было благоприятным. Еще бы, ведь он вернул штандарты, брошенные Крассом после разгрома римских легионов. Вот тогда, должно быть, ему и приглянулся Родос, куда, возвращаясь из Парфии, зашли римские корабли пополнить запасы пресной воды. Маленькая Греция, окруженная морями. Владение Гелиоса, затерянный подарок Посейдона.

Никто в Риме толком не знал, что вынудило Тиберия в расцвете сил и славы, после стольких успешных походов покинуть город. Сам благочестивый Август жаловался на него в сенате: не он ли осыпал пасынка милостями, встречал его с почестями и награждал званиями? И чем тот отплатил? Хочет удалиться от дел, как будто ему пора на покой! Но дома, где его никто не слышал, так во всяком случае ему казалось, он кричал в смиренное лицо Ливии, которое далеко не всегда бывало смиренным:
— Я женил его на своей дочери! У нас с тобой могут быть общие внуки! Что еще ему надо?
Ушлые слуги, шныряющие по углам императорского дома, слышали, как кричал уже Тиберий, стоя на коленях перед матерью:
— Я не могу здесь больше находиться! Спаси меня!
Кто-то даже расслышал змеиный шепот Ливии:
— Ты что же, не хочешь быть императором?
Ответ Тиберия был неизвестен. Известно только, что через три дня он был отпущен восвояси.
«Неблагодарного удерживать не стали!» — пролетел ветерком шепоток над Римом.
Ветерок набрал силу и, долетев до Родоса, превратился в бурю, чуть не разбившую корабль Тиберия, а потом улегся легким бризом на каменистое побережье.

Уж если в Риме не знали, по какой причине его покинул Тиберий, то на Родосе тем более не имели понятия, зачем он сюда приплыл. Острова, раскинутые в морях, издавна были местом изгнаний. Здесь несчастных отлучали от привычной жизни, обрекая на одинокое затворничество. Но Родос не был мрачным застенком, на острове кипела жизнь, да и Тиберий не походил на ссыльного, все видели, как десятка два рабов разгружали его скарб с корабля на берег. Правда, он снял недорогую виллу и, вообще, был странный: ходил всегда один, высматривал подолгу корабли в порту. И это при том, что все еще считался трибуном [1], хотя сенат был им недоволен. Разве стоило покидать Рим, чтоб с нетерпеньем ждать оттуда новостей?
Однажды ему пришло в голову осмотреть больных на острове. Никто не знал, что у него на уме, но на всякий случай всех занемогших разложили перед входом в его виллу.
Подобное рвение Тиберию было знакомо. «Значит, греки подобострастны так же, как и римляне», — сказал он. С извинениями за причиненные неудобства ему пришлось пожелать всем больным скорейшего выздоровленья.

Слава богам, он вскоре охладел к обязанностям трибуна и зачастил в риторскую школу, которой знаменит был Родос.

На первом же занятии наставник похвалил Тиберия за знание греческого языка, но остался недоволен его произношением.
— У тебя медленные челюсти, не бойся шире открывать свой рот! — сказал он.
— Еще скажи, что мне, как Демосфену, нужно набивать рот камешками, чтобы лучше ворочать челюстями, — довольно отчетливо произнес Тиберий.
В его голосе послышалось то ли недоверие, то ли угроза.
— Нет, просто ходи на берег моря и там обращайся к волнам настолько громко, чтобы римские граждане смогли тебя услышать.
Поскольку остров омывался двумя морями, Тиберия видели с тех пор то на побережье Средиземного моря, то на скалах Эгейского. Ветер срывал слова с его уст и уносил их в пространство, но, видимо, недостаточно далекое, потому что слова его оставались неуслышанными в Риме, откуда ему писала только Ливия.

Она писала о том, что Август даже не вспоминает Тиберия, зато души не чает во внуках. Старшего Гая Цезаря он уже определил своим наследником. Младший Луций очень мил. Она, конечно, во всем потворствует мужу и тоже балует сыновей Юлии [2]. В конце писем Ливия советовала Тиберию не предаваться унынию и проводить время с пользой.

Короткие вести от матери о многом говорили Тиберию. Он умел читать их меж строк. Юлия… Единственная дочь императора. Мало кого он так ненавидел в своей жизни, как эту женщину, впрочем, ее сыновей он ненавидел не меньше.

Говорили, что это она, овдовев, упросила Августа приказать Тиберию жениться на ней, хотя тот был счастливо женат на Випсании. Тиберий настолько не выносил Юлию, что ему стало дурно, когда он забрел на рыбный рынок и тамошний запах напомнил ему запах этой свиноматки, этой шлюхи, о беспутстве которой знали в Риме все, кроме ее отца. Себя он тоже ненавидел за то, что не рискнул перечить Августу и женился на его дочери, разведясь с беременной Випсанией. Только Ливия знала, что бегство на Родос было избавлением от этой связи. Остальные догадывались.

Ожидание вестей из Рима повергало Тиберия в угрюмость, а одинокие прогулки располагали к размышлениям. Иногда он посещал философскую школу.
— О чем ты думаешь, стоя часами у морской кромки и глядя вдаль? — спросил его наставник.
― Я думаю о том, что все моменты времени существуют одновременно.
Обычно, скрывающему свои мысли Тиберию, такое откровение было несвойственно. Тем больнее для него прозвучала насмешка кого-то из философов:
― Зачем же ты тогда привез с собой астролога Трасилла, если будущее уже существует в каждом моменте времени?
Это настолько задело Тиберия, что он удалился, не вступая в спор, но вскоре вернулся в сопровождении ликторов [3], которые арестовали насмешника. Тому пришлось провести некоторое время в тюрьме. Говорили, что он еще дешево отделался. Лицам, оскорбившим трибуна, могла грозить и смертная казнь. Так Тиберий напомнил родосцам, что он не такой уж простой гость.

С тех пор прошло немало моментов времени, превративших будущее в настоящее, а настоящее в прошлое.
Тиберий запаршивел, покрывшись ржавым наростом, от которого не помогала ни одна мазь. Он перестал бриться, выгнав тонсора [4], у которого от страха прогневить трибуна дрожали руки, и нож то и дело норовил поранить бугристую кожу. Ему пришлось отрастить бороду, а заодно и редеющие волосы. В Риме его бы осмеяли, на Родосе до него никому не было дела. Рабы натирали оголенную макушку Тиберия маслами. Макушка блестела под полуденным солнцем, привлекая приторным запахом жуков. Но, сосредоточенный на какой-то мысли, он не замечал жужжания надоедливых насекомых. Редким посланцам рабы, хихикая, указывали пальцем на одинокую фигуру, стоящую на краю утеса, или махали рукой в сторону порта, где их хозяин проводил часы, взбираясь на мраморные обломки — все, что осталось от разбитой землетрясением статуи великого Колосса.

В теплые безветренные дни Тиберий спускался к песчаной бухте и чертил на песке путь Ахиллеса, старающегося догнать вечно уползающую вперед черепаху, зато в надвигающийся шторм велел седлать жеребца, которого объездил еще в Риме, и мчался во весь опор на южную оконечность острова, где сливались в вечном поцелуе Эгейское со Средиземным морем. И там он то пускал коня вскачь, вбирая грудью гудящий морской воздух, то, спешившись, декламировал нараспев любимые куски из “Энеиды”:

Битвы и мужа пою, кто в Италию первым из Трои
Роком ведомый беглец к берегам приплыл Лавинийским.
Долго его по морям и далеким землям бросала
Воля богов, злопамятный гнев жестокой Юноны [5].

В такие моменты он выглядел скорее смешным, чем величественным, но тем и хорош был Родос, что здесь Тиберий мог оставаться самим собой, забыв о роли защитника Рима и примерного семьянина.

Хотя как раз полководцем он был неплохим, не случайно же Август надел ему на голову триумфальный венок и пожаловал расписанную золотом тогу… Но шествия во главе легионов не удостоил. Даже получив должность трибуна, Тиберий обиду не забыл. Справедливости ради надо сказать, что воины не любили его. Не умел он располагать к себе простых людей, оставаясь надменным и отчужденным. Иное дело — Друз. Друза в армии любили все. Было в нем подкупающее сострадание к легионерам, служба которых и впрямь была тяжела: двадцать лет походов, жизнь в палатках под дождем, снегом и ветрами. «У них тела покрыты шрамами, половина центурионов деснами перемалывает жратву», — вспоминал Тиберий слова брата, не испытывая при этом ни малейшего сочувствия к тем, о ком тот говорил. «Каждому свое, Друз, каждому свое. Богам была угодна твоя нелепая смерть, а я вот жив, хотя меня могли убить много лет назад», — праздность жизни на Родосе располагала к подобным мыслям.

Провидение и в самом деле было милостиво к Тиберию. В годы гражданской войны кто-то внес фамилию их отца в проскрипционный список. Всех ожидала смерть. Семейству пришлось спасаться бегством. У Ливии, пробиравшейся сквозь горящий лес с младенцем Тиберием на руках, загорелись волосы. Так огонь стал его первым детским воспоминанием. Тогда же с ним случился и первый приступ удушья. Кормилица решила, что малютка наглотался дыма, но приступ повторялся и у повзрослевшего мальчика. Словно волчонок, говорил он, впивается в мое горло. Лишь Ливия знала, что волчонком был страх, поселившийся в душе ее сына, а страх, если верить Зенону, это не что иное, как предвестник зла. Друз, рожденный уже после перемирия, такого страха не знал.

Победивший Октавиан простил врагов Цезаря, а их отец был из таковых. Что думал об отце Тиберий? Что, в общем-то, тот выбрал не ту сторону. Октавиан стал достойным правителем Рима, не случайно же Ливия ушла к нему, оставив их с Друзом в доме покинутого мужа. Кстати, в том доме не так-то уж им было и плохо. Во всяком случае, беззаботно. Вспоминая свою речь на смерть отца, Тиберий всегда самодовольно усмехался. Славно получилось у девятилетнего гражданина. Видать, не такие уж медленные были у него челюсти. Даже Ливия удостоила его похвалы, что с нею случалось не часто. Октавиан же просто велел доставить пасынков в свой дом на Палатине.

На скрипучей повозке их везли через город, оживающий после запустения гражданской войны. Тиберий замер, увидев бронзовую волчицу, стоящую возле Форума. Знакомое удушье перехватило его горло. Не вырос ли тот самый волчонок, от которого он убегал в детстве, не догнал ли его здесь, в столице мира, чтобы, разодрав внутренности, выпустить из него жизнь?
— Это же добрая волчица, чего ты испугался? Она выкормила Ромула и Рема своим молоком, — лицо брата склонилось над ним. — Ты упал в обморок, Тиберий, стыдись! Но я никому об этом не скажу, наш возничий тоже будет молчать.

Слугам всегда полагалось молчать, правда, они шептались между собой, из их шепота Тиберий узнавал больше, чем из слов отчима, который редко его замечал. Поначалу многое было ему непонятно. Он не знал, что значит «многоликий», а именно так звали Октавиана за глаза. Мраморная фигура бога Януса, стоящая в саду, была с двумя головами. Как ни старался Тиберий, он не мог представить, где бы еще могла разместиться третья. Он видел, как Октавиан с ласковой улыбкой принимает гостей, которых накануне обзывал последними словами, а отправляясь в сенат, надевает обувь на толстой подошве, чтобы казаться выше. Однажды Тиберий подслушал, как отчим не поддается на уговоры сенаторов принять власть: «Вы и не представляете, какой это зверь». Кажется, он улыбался, когда это говорил, а Тиберий чуть снова не потерял сознание, вспомнив оскал бронзовой волчицы. Спрятавшегося мальчишку никто не заметил, но тот навсегда запомнил слова, сказанные кем-то в полголоса: «Вот увидите, не для того он расправился с врагами, чтобы разделить с кем-то власть». Насколько прав оказался этот неизвестный, Тиберий узнал позднее.

Так в доме императора расцвело полным цветом ожидание зла в жизни Тиберия. Тогда-то он и стал звать мать Ливией. Ей это даже нравилось: быть женщиной в глазах подрастающего сына. А ведь так оно и было. Рядом с ней он испытывал какое-то непонятное волнение. Ревность ударяла ему в голову, когда он перехватывал взгляд отчима на Ливию, или видел соприкосновения их рук. Он уже знал, чем они занимаются в спальне, и это распаляло его еще больше. Бедный Друз был младше на три года, и оставался в неведении по поводу томлений брата. Зато они были неразлучны.

У Августа, так стали звать Октавиана, в доме было полно детей, учителей, наставников и надзирателей. Тиберий любил играть только с братом, но за ними часто увязывалась хохотушка Юлия, которую родила бывшая жена Октавиана в день его свадьбы с Ливией.
Любое воспоминание о Юлии, даже если оно всплывало случайно, Тиберий прерывал с отвращением. А ведь это она раздвинула однажды свои полненькие ножки и показала ему светлые завитки внизу живота. Вошедший раб помешал ей осуществить задуманное. Прознавшая об этом Ливия оградила братьев от Юлии, запретив ей играть с мальчиками.

Боги знают, как Тиберий любил брата, как тяжело было ему сопровождать его мертвое тело к месту погребения. Он всегда любовался его мощным торсом, сильными руками. Друз одинаково владел левой и правой, а Тиберий так и остался левшой. Оба были прекрасными наездниками, оба могли погибнуть от ран или мора, но какая нелепая смерть досталась достойнейшему из всех, кого он когда-либо любил: упавший конь придавил ногу Друза, началось воспаление, от которого тот уже не оправился. Да что там… И в глубокой печали, не вытирая слез, Тиберий вспоминал стихи великого Горация:

Фурии многих дают на потеху свирепому Марсу,
Губит пловцов ненасытное море,
Старых и юных гробы теснятся везде: Прозерпина
Злая ничьей головы не минует.
……………………………………………….
Жертвы тебя не спасут никакие.
Пусть ты спешишь, — не долга ведь задержка: три горсти
Брось на могилу мою, — и в дорогу! [6]

После смерти младшего сына Ливия словно помешалась на Тиберии. Мало ей было влияния на Августа, который не принимал ни одного решения без ее совета, так ей еще захотелось стать матерью следующего владыки Рима. Долговязый и унылый Тиберий ненавидел все, чем она наслаждалась. А наслаждалась она, как и Август, ощущением всевозрастающей власти. Достойная это была пара. Под стать друг другу. Наблюдая за отчимом, Тиберий видел, как тот осторожно двигался к той самой власти, от которой так упорно отказывался на словах. Он осыпал щедротами армию, подкупил нищих раздачами хлеба, а уж потом подкупил и весь народ обещанием вечного мира после изнурительной гражданской войны. Когда его благочестивые уши уловили песнопения в честь великого триумфатора, он решил, что пришло время подмять под себя сенат и закон. Тиберий слышал не раз, как Ливия подталкивала мужа к более решительным действиям. «Вот увидишь, никто не посмеет и слова сказать против тебя в сенате», — лениво говорила она, играя золотыми браслетами.
Никто и не сказал. Истинная правда. Да и некому было выступать против. Самые непримиримые пали в гражданскую войну. Остались те, кто слишком ценил свою жизнь, чтобы расстаться с ней по собственной воле. Молчали и провинции, разоренные в войнах.

Должно быть, Ливия почувствовала, что не может больше держать сына возле себя. Мальчику пора было жениться и завести свой собственный дом. Как же он был благодарен ей за это!
Випсания! Любовь его жизни. Мотылек, прилетевший к нему, истосковавшемуся по женской ласке, на огонек его одинокой души.

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!
Пусть ворчат старики, — что нам их ропот?
За него не дадим монетки медной!
Пусть восходят и вновь заходят звезды, —
Помни: только лишь день погаснет краткий,
Бесконечную ночь нам спать придется.
Дай же тысячу сто мне поцелуев,
Снова тысячу дай и снова сотню,
И до тысячи вновь и снова до ста,
А когда мы дойдем до многих тысяч,
Перепутаем счет, чтоб мы не знали,
Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,
Зная, сколько с тобой мы целовались [7].

Зачем ее отняли? Неужели по прихоти Юлии? Или, женив на дочери, Августу хотелось крепче привязать его к себе родственными узами? Думая об этом, Тиберий начинал задыхаться как в детстве, когда ему казалось, что волчонок впивается в его горло. После развода он только раз случайно встретил Випсанию и так долго глядел ей вслед глазами полными слез, что об этом тут же донесли императору. Ее срочно выдали замуж и запретили встречаться с Тиберием.

Даже вдали от Рима Тиберий чувствовал, как Август играет его судьбой. Ливия никогда не писала о том, что он в немилости, но это было понятно и без слов. Пока Гай и Луций молоды, Августу могла прийти в голову мысль о том, что Тиберий готовит против него заговор, чтобы захватить власть и начать гражданскую войну. Кто мог помешать ему подослать людей умертвить пасынка? Никто, кроме Ливии, если она, конечно, будет знать о таком намерении мужа. А если он умудрится держать это в тайне? И страх, поселившийся в душе Тиберия с детства, заполнил его пребывание на Родосе ожиданием зла. Не потому ли он высматривал корабли в порту, поджидая своих убийц? Правда, по всем уверениям астролога Трасилла жизнь ему предстояла долгая, но что, если тот неверно толковал движение звезд или просто лгал? Тиберий обещал побить Трасилла, если звезды не предскажут изменений в его судьбе. Звезды тут же предсказали благие изменения, но только после длительного ожидания. Через шесть лет, когда терпение Тиберия было уже на исходе, предсказание сбылось: в порт вошел корабль с посланцем от Ливии, принесшим весть о его разводе.

Ливию не случайно ценили за ум. Свое краткое послание она доверила одному из немногих друзей Тиберия — центуриону Руфу Порцию, зная, что тот не утаит подробностей скандала, о которых она сама умолчала.
— Да ты превратился в настоящего грека, — загоготал Порций, увидев Тиберия, обросшего бородой, в хитоне и сандалиях.
Тиберий же был поражен тем, как раздобрел Порций, его друг по военным походам в Галлию. Глазки Порция словно заплыли жирком, тога не скрывала выпирающий живот.
— Ты стал походить на наших сенаторов! Это что, нынче так спокойно живется в Риме? Давно не спал в палатке?
Порций снова расхохотался, обхватив Тиберия за плечи:
— А ты тут усох под лучами божественного Гелиоса!
Конечно же, Тиберий повел его на свою виллу, которая показалась Порцию маленькой и бедной, заваленной свитками. «У тебя тут целая библиотека, да еще на греческом! А ну, прочти-ка что-нибудь!» — он развернул первый попавший под руку свиток и протянул его Тиберию, и тот торжественно и нараспев прочел:

Будем пить!
………………..
Зимний недолог день.
Расписные на стол,
Милый, поставь
Чаши глубокие! [8] ………………..

— Ну ты подумай, я прямо угадал, какой свиток вытащить из целой кипы. Мой греческий не так хорош, как твой, но кое-что я все-таки понял! Так давай пить, хватит стихов! Где твое знаменитое родосское вино?

Они возлегли у бассейна в тени деревьев, где сохранялась прохлада в жаркие дни. К изумлению Порция рабы подали только сыры с лепешками и фрукты, мяса не было совсем, зато вина и маслин оказалось вдоволь.
— Я не ем мяса, но слуга уже послан на базар — извинился Тиберий.
— Так вот почему ты такой тощий. Смотри на меня, — Порций похлопал себя по животу, — вот что любят римлянки!
Тиберий ответил ему непристойной шуткой, от которой прыснул мальчик-раб, подливающий вино гостю.
Непринужденность маленькой птичкой впорхнула в их разговор, распевая на все лады похождения буйной молодости обоих. Они не виделись слишком долго, чтобы сразу начать говорить о тревожном настоящем. Только уже изрядно набравшись, Порций рассказал о Юлии то, что знал весь Рим: дочь Августа переодевалась проституткой и отдавалась всем желающим прямо на Форуме, видимо, ей не хватало аристократов, которых она принимала у себя в доме. Все проходило мимо отцовских ушей, пока она не вступила в связь с Юлом Антонием, сыном Марка, его заклятого врага.
Об этом кто-то донес Августу. Говорят, он так кричал на беспутницу, что распугал всех павлинов в саду. На этот раз ей не удалось вымолить прощения, Август своей властью развел ее с Тиберием и сослал на крошечный остров.
— Ей повезло меньше, чем тебе, — закончил свой рассказ вдруг серьезный Порций.
Тиберий догадался, кто донес Августу на дочь. Вместе с письмом Ливия передала ему монету с профилями Юлии, Гая и Луция. Ему легко было представить, как Ливию бесило изображение бесстыжей потаскухи, ведь Ливия считала себя матерью Рима, так почему на монете не она, а Юлия? Конечно же, это она позаботилась о соблюдении приличий в семье Августа, кто же еще? Впрочем, возможно, смысл послания был в другом, возможно, это был намек на то, что остались только два профиля. Об этом Тиберий боялся думать.

— Ну что ж, — сказал он, если верить Эпикуру, счастье состоит в познании удовольствий, а несчастье — в познании страданий. Страданий нам с тобой досталось не так уж мало, как насчет того, чтобы теперь испытать немного удовольствия?

И он повел друга в бордель. В конце концов, чем Родос хуже Рима? Во всяком случае, здесь можно найти проститутку на любой вкус и любого цвета кожи. Но Тиберий всегда выбирал одну и ту же полногрудую и дебелую аквитанку, напоминавшую ему Юлию, которая несмотря на хорошую плату, покрывала его имя последними ругательствами, а все потому, что он выкручивал ей соски и старался оставить как можно больше синяков на ее теле.

Порций плохо помнил, что они делали, когда вернулись на виллу. Кажется, Тиберий плакал и читал ему свои стихи, посвященные Випсании, но поскольку они были написаны по-гречески, он мало что понял. Последним, уже замутненным его воспоминанием, был опять же Тиберий, переодетый в расписанную золотом тогу, подаренную ему когда-то Августом. Еще был откуда-то взявшийся мальчик-раб, за которым Тиберий гонялся вокруг бассейна. Мальчик с визгом прыгнул в воду. «Уплыла рыбка», — пьяно хмыкнул Порций и провалился в сон.

Следующий день снова прошел в возлияниях, а все потому, что других занятий для Порция на острове не нашлось. Утром третьего дня ему предстояло направиться на Самос с письмами к Гаю Цезарю, ставшему наместником Сирии по воле не столько сената, сколько самого Августа.

Тиберию не терпелось узнать как можно больше о том, что происходит в Риме, но он был осторожен, жестом приказывая слугам подливать вина в чашу Порция и подносить куски жареной свиной туши, которую приготовил для гостя повар-грек. В одном из мальчиков, подававших фрукты, Порций узнал вчерашнюю “рыбку”. Мальчик потупил взор, заметив на себе взгляд гостя.

— Да, Август уже не тот. Все замечают, что он покидает гладиаторские бои, не досмотрев до конца, немногословен в сенате и вообще выглядит понурым. То ли он не здоров, то ли его доконала история с дочерью. А помнишь, каким он был? — Порций повернул раскрасневшееся лицо к Тиберию.

Тот хмуро помалкивал. Уж он-то помнил Августа получше Порция. Помнил он и ликование толпы, простирающей руки к коляске, в которой ехал человек, тогда еще по имени Гай Юлий Цезарь Октавиан. Зачем он взял в коляску детей Ливии? Показать, как сладка любовь народа, дарующего власть победителю?
— А ты помнишь, что сказал Цезарь, когда его спросили, какую бы смерть он предпочел? — вдруг спросил Тиберий, словно настала его очередь задавать вопросы. Порций замялся.
— Внезапную! — Уж коль смерть неизбежна, я бы тоже хотел умереть неожиданно! — в голосе Тиберия послышалась несвойственная ему искренность. — Но как мне жаль Цицерона! Говорят, старик хотел пробраться в дом Октавиана и там убить себя, вызвав духов мщения, да не решился. Наивный, он долго верил в спасение, а когда понял, что спасения нет, сам подставил шею под меч палачу. Я будто вижу его обессиленного и больного, убегающего от стаи волков. А уж как я любил его «О природе богов», да и все, что мог прочесть!

Помолчали. Порций понял, что Тиберий не случайно затеял этот разговор. Получалось, что Октавиан был виновен в убийстве Цицерона, но настоящим-то врагом старика был Марк Антоний. Это в Риме знали все. Порций слышал, что Октавиан как раз не хотел вписывать Цицерона в проскрипционные списки, да Антоний настоял.
— Воистину страшное дело, сколько людей лишились жизней после той «внезапной» смерти, о которой ты говоришь. Хотя, насколько я помню, Цезарю было предсказание не ходить в тот день в сенат. Я ведь постарше тебя, мой друг, и помню, во что войны превратили наш край: пепел вместо поселений, дороги завалены мертвыми телами, в лесах — бандиты, на море — пираты. Голод. Мой отец и дед были противниками Юлия Цезаря, они говорили, что рано или поздно тот станет пожизненным диктатором. Каким-то чудом мы не попали в проскрипции. Дед уже умер, когда Октавиан победил, отец перешел на его сторону, а что еще ему оставалось делать? Вспороть себе живот? Что до меня, то я за мир и порядок, мой милый, а они пришли в Рим только с его победой.
Отговоривши, Порций смачно рыгнул и уставился на Тиберия.
Но того словно распирали воспоминания:
— А знаешь, я ведь подсунул своему старшему пасынку Гаю свиток с речами Цицерона. Октавиан запретил читать их в школах, а тут, в собственном доме, он застукал внука со свитком. Многое бы я дал, чтобы тогда увидеть его лицо. Говорят, оно не изменилось: ни гнева, ни слез. Словно окаменел. Правда, выдавил из себя, что Цицерон был достойный гражданин и прекрасный оратор. Даже не стал спрашивать, откуда свиток.

Выпили еще вина, поговорили о том, что плавать в морях стало безопасно после того, как флот Августа расправился с пиратами, и о том, что с попутным ветром корабль Порция может за два дня добраться до Самоса.

Порция словно разбирало желание снова и снова говорить о богоравном правителе Рима:
— Знаешь, я с гордостью отдам жизнь за нашего императора, первого среди равных. Недаром он называет себя принцепсом [9]. Конечно же, его слово решает все.
Непосредственность старого вояки даже растрогала Тиберия:
— По крайней мере он развел меня с этой тварью…
— Так ты теперь можешь вернуться в Рим, небось, гречанки тебе уже надоели?
И разговор снова обратился в похабный солдатский треп, которого так не хватало Тиберию на Родосе. Как-то само получилось, что от сравнений кобыл с римскими матронами Порций перешел к первой чете государства:
— А правду говорят, что Ливия сама выбирала девушек для Августа? Впрочем, откуда тебе знать.
— Этого я и вправду не знаю, — медленными челюстями Тиберий жевал финики, сплевывая косточки в лекану [10], — но я знаю, что Ливия умнейшая женщина. Она всегда получает то, чего хочет, а ее честолюбию нет предела. Сейчас она хочет стать матерью императора.

Сказано опрометчиво, а все потому, что долгое молчание ведет иногда к излишней болтливости. Ужас, промелькнувший в его глазах, вспугнул птичку непринужденности. Она вмиг вспорхнула и улетела. Теперь замолчал Порций, но Тиберий знал, о чем он думает. А думал Порций о том, что желанию Ливии не так просто осуществиться пока живы внуки Августа Гай и Луций. Кто знает, может, поэтому он отослал их подальше от Рима. Ходили слухи, что старшенький, которому стукнуло двадцать лет, ненавидит отчима. Чтобы донести Гаю на Тиберия, Порцию оставалось только добраться до Самоса. Как можно было так неосторожно проболтаться?
— Но я-то в душе такой же республиканец, какими были наши деды. Я бы вообще возродил республику, если бы получил когда-нибудь для этого достаточную власть.
Такое признание Тиберия положения не исправило, а скорее, усугубило.
— Но разве у нас не республика? Разве Октавиан не восстановил сенат и народное собрание? Разве он тиран?

В удивлении Порций приподнялся с ложа. Лицо Тиберия оставалось непроницаемым. Момент был серьезный. Порцию пришлось напрячь свой захмелевший ум.
— Сколько лет тебя не было в Риме? Шесть? Ты ничего не знаешь про наших граждан, они наелись досыта только теперь, вот и голосуют в комициях [11] так, как того хочет Август, хлеб-то он раздает. И наших сенаторов, наших козлов в тогах, ты тоже забыл. Они больше не умеют говорить правду. В сенате не осталось почтенных граждан. Дать им власть? И республиканской армии, слава богам, больше нет, Рим изнемог от бесконечных гражданских войн, тебе ли начинать все сначала?
— Все так говоришь, старый вояка, все так, — Тиберий попытался улыбнуться, но его лицо отвыкло улыбаться. Оно сжалось, под небритыми щеками обозначились скулы. — Почему же они все вдруг принялись лгать, а? А я тебе так скажу, — Тиберий ткнул пальцем в плечо Порция, — раньше средством выживания были ноги, теперь этим средством стала ложь. — Он устало откинулся на подушки. — И потом, олух, ты что, не слышал? Я же сказал, «если бы получил власть», но я не хочу власти. И хватит об этом.
Жестом он приказал мальчику налить им еще вина.
«Он не хочет власти, он хочет восстановить республику, — вертелось в голове Порция, — он хочет, чтобы я этому поверил».
Не такой ты человек, Тиберий Клавдий Нерон, чтобы отказаться от власти, если она свалится на тебя. Я-то помню тебя в походах, как лупцевал ты своих легионеров, приговаривая: пусть ненавидят, лишь бы повиновались, даже Друз не мог тебя остановить… Жестокий человек всегда властолюбив, уж в этом меня никто не разуверит…»

Но что простодушный Порций мог знать о мыслях Тиберия, мыслях, которые терзали его все эти годы, проведенные в одиночестве? На войне Тиберий не ведал того страха, который охватывал его в доме Августа. Друз не боялся, Ливия вертела мужем как хотела, а ему становилось страшно, даже от одного взгляда отчима. Почему? «Потому что на войне ты свободен!» — сказал однажды внутренний голос. «Да! — обрадовался он такой простой мысли. — Как это ему раньше не приходило в голову?» Не бежал ли он на Родос от тягучего чувства бессилия, паралича воли, словно клыки волчицы снова и снова сжимали ему горло, не давая дышать? Но и на острове не обрел он покоя. Страх нагнал его и здесь. Длительное отсутствие могло вызвать подозрения у Августа. Наверное, уже вызвало. Пора возвращаться. Вон Порций набил свой толстый живот и, покряхтывая, развалился на подушках. Уж не подослан ли он сюда вынюхивать, что да как?

Ясноликий Гелиос уже облетел небесный купол с востока на запад в своей колеснице и приготовился омыть копыта священных коней в океане, когда Тиберий позвал гостя полюбоваться видом ночного Родоса со своего любимого утеса. Быстро темнело, мальчишка-раб с трудом нес смоляной факел, освещая дорогу. Идти пришлось по крутой тропинке и, спотыкаясь, Порций смачно матерился. «Зачем они потащились на эту гору, чего он тут не видел? Звезд на небе?»
А меж тем в порту зажгли маяк — то там, то здесь замигали уличные огоньки, бриз донес горелый запах жертвенных костров. Из-за тучи вышла луна, стало светлее, внизу обозначились мачты пришвартованных кораблей. Голос Тиберия стал мягок и тих:
— Смотри, как прядь Ариадны светит на хвосте у Льва. Видишь там семь тусклых звезд?
Пока Порций пытался найти на небе эти звезды, он продолжал:
— Я прихожу сюда часто, знаешь, зачем? Мне кажется, здесь, на этой высоте, все моменты времени существуют одновременно.
Порций вряд ли понял, о чем шла речь. Старый вояка выглядел усталым, его корабль готовился к отплытию на заре. Тихое море могло разбушеваться в любой момент, от одной мысли о качке желудок Порция начинал выворачиваться, к тому же он явно обожрался жареной свининой. У края обрыва он немного перевел дух.
— А где ж тут знаменитый Колосс? Покажи.
— Да что тебе Колосс, он давно развалился, остались одни обломки.
Но Руфу Порцию не суждено было увидеть даже обломки великой статуи. С отчаянным криком он рухнул с обрыва, распугав уснувших птиц. Замешкавшись на минуту, мальчишка бросился вниз по тропинке, выронив факел. Тиберий быстро его догнал. «Ты никогда не мог убежать от меня, мальчик». Он схватил ребенка на руки и на несколько мгновений, словно сына, прижал его к груди.

Дома Тиберию пришлось написать пару писем в Рим. Его официальное письмо извещало о несчастном случае с центурионом Руфом Порцием, оступившемся и упавшем со скалы. В письме Ливии Тиберий сообщал, что хотел бы вернуться домой. О разбившемся мальчике-рабе нигде не упоминалось.

Только через два года Август позволил пасынку вернуться в Рим. Тиберий покрыл свое имя славой, принимая участие в военных походах и стараясь как можно реже находиться при дворе императора. Он никогда больше не женился и никогда не возвращался на Родос. Возможно, он и не помышлял о власти, но тут случились одна за другой смерти сначала Гая потом Луция. Говорят, Ливия приложила к этому руку, но кто же мог знать это наверняка. Горевавшему Августу ничего не оставалось, как усыновить Тиберия и назначить его своим преемником. После смерти Августа он поначалу отказывался от власти, но такая нерешительность не устраивала сенаторов, один из них даже сказал: «Пусть он правит или пусть он уходит!» Тиберий не ушел. Не возродив республику, он укрепил империю, продолжив дело Августа. Но страх никогда не оставлял его.

(Впервые рассказ был опубликован в альманахе «Новый Гильгамеш», № 5, декабрь 2025 г.)

_____________

1. Родос управлялся Римом, хотя сохранял некоторую самостоятельность. Трибун ― выборное должностное лицо в Древнем Риме, наделенное широкими полномочиями.
2. Юлия — дочь Августа от жены, с которой он развелся, чтобы жениться на Ливии.
3. Лица, сопровождающие трибунов, исполняющие его приказы, почетная охрана.
4. Брадобрей.
5. Пер. С.А. Ошерова.
6. Перевод Н. С. Гинцбурга.
7. Стихи Катулла в переводе С. Шервинского.
8. Стихи Алкея в переводе В. Иванова.
9. Формально Октавиан Август назывался принцепсом — первым в сенате.
10. Древнеримская посуда типа глубокой тарелки на ножке.
11. Август сохранил народные собрания — комиции.