Иван Елагин ― Николай Моршен: два стихотворения о войне

микроэссе

У меня есть файлик, куда я складываю случайно попавшиеся на глаза и понравившиеся стихи. Последние два номера там — «Катюша» Ивана Елагина и стихотворение Николая Моршена об итальянце на базаре в оккупированной фашистами Украине. Приведем оба этих текста.

Пересмотренный намедни фильм Пьера Паоло Пазолини «О птицах больших и малых» неожиданно соединил эти два стихотворения. Там показана демонстрация итальянских рабочих-коммунистов, на которой они поют именно «Катюшу». Откуда они могли знать эту песню? Не исключено, что из военного опыта — так же как герой Ивана Елагина, итальянцы могли её слышать в лагерях для военнопленных.

Елагин в своем стихотворении пишет, что её пели охранники, «на поводке придерживая псов». Так знакомая с детства невинная песня ставится в неожиданный контекст. Песню победы, обычно распеваемую героями, поют лагерные вертухаи. Тут же едет телега с мертвыми — явно отражение пушкинской телеги из «Пира во время чумы». Открытая цитата эпиграфа, повторенная в конце стихотворения, соседствует с этой второй, скрытой, цитатой. Пушкин появляется в тексте еще раз — выныривает, как кит в океане. И нечто похожее, что занятно, происходит и у Моршена: его чижик, поющий на рынке «из неуклюжей клетки», явно восходит к пушкинскому чижику, который «забыв и рощу и свободу… песнью тешится живой».

У Елагина студентка, молодая, красивая, здоровая — поет «Катюшу», потому что это мелодичная и бодрая песня, потому что хочется петь её. Студентка весела и бездумна. Невольно она напоминает поэту о связанных с песней страшных ассоциациях, что создает эффект остранения. Равнодушная природа и её вечная красота приобретают оттенок ужаса, который кроется в радостном и бездумном воспроизводстве пропагандистского штампа, не учитывающем сложного и противоречивого опыта прошлого.

Сходным образом, через остранение, работает и текст Моршена. Автор вкладывает известнейшие строки Тютчева в непривычные к поэзии уста этакого гоголевского персонажа, словно вышедшего прямиком из «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Известные всем слова, если мы на секунду мысленно переместимся в этого свата и попробуем прочесть их его наивными глазами, сочетая наше знание и его простоту, вдруг приобретут свою изначальную силу, и возможно, даже большую — ведь разгар второй мировой войны кажется более роковыми минутами мира чем то, что довелось видеть Тютчеву.

Итальянец в начале стихотворения Моршена вопрошает путь на Рим — туда, куда и без того ведут все дороги. Глупо ли спрашивать путь на Рим, находясь на хуторе близ Диканьки? Оттуда, откуда язык скорее до Киева доведет? Очень интересно размышлять о том, как работает этот текст: контраст между обыденной, даже затрапезной обстановкой «дядька Гриць со сватом» и высокой поэзией рождает нужный эффект. Последняя неожиданно пробивается сквозь глухую вату, шум, сорную суету жизни, прорывается чем-то высоким, прекрасным, сознанием причастности бытию более высокого порядка.

Елагин и Моршен — поэты второй волны русской эмиграции, оба с очень сложной судьбой. Елагин — сын репрессированного в тридцатые поэта-футуриста Венедикта Марта, прототипа поэта Сентября из «Козлиной песни» Вагинова. Собственно, Иван Елагин — это тот самый «зайченыш Эдгар», как экстравагантно называл его отец, и это прозвище вошло в текст Вагинова. В 1937 году Венедикт Март был арестован и расстрелян в Киеве, как японский шпион. Иван оставался в Киеве, попал в оккупацию. До войны он учился в медицинском институте, и когда немцы вновь открыли этот вуз в оккупированном городе, возобновил свои занятия. Он был евреем, но избежал немецких чисток. Опасаясь репрессий НКВД, при отступлении немцев ушел на Запад. Далее — лагерь для перемещенных лиц, потом — жизнь и работа в США.

Сходная судьба и у Николая Моршена, местами его биография с Елагиным перекликается, как бы рифмуясь. Моршен — псевдоним, который он выдумал себе как раз в лагерях для интернированных (настоящая фамилия — Марченко). Он также находился в Киеве в период немецкой оккупации, перед самой войной закончил физический факультет Киевского университета. В 1943 году ушел вместе с отступающими немецкими войсками на Запад, далее лагерь для перемещенных лиц, изобретение себе псевдорумынской фамилии (чтобы не отправили назад в СССР), и в 1950 году — переезд в США, где впоследствии он работал 30 лет преподавателем русского языка.

Эти два стихотворения представляют сложный, лишенный одномерности взгляд на военную историю. И это взгляд настоящий, нравится это кому-то или нет. Взгляд, который рано или поздно возобладает, т. к. медленно мелют богов жернова, но старательно мелют.

Сергей Шишков