Семечки. Записная книжка Константина Вагинова ¦ Текстология Сергея Шишкова

«Семечки» – это единственная сохранившаяся записная книжка Конст. Вагинова. В основном её материал связан с работой писателя над исправлением последнего, четвертого его романа – «Гарпагониана», который издательство вернуло ему с предложением дополнить «актуальными» сведениями и героями. Шел 1934 год, борьба с формализмом разгоралась и жить писателям было всё сложнее. Вторая редакция романа отличается значительным расширением темы преступного мира и появлением нового героя — участника гражданской войны, этакого картинного старого большевика.

К сожалению, более ранние записные книжки не дошли до нас — а они, принимая во внимание творческий метод Вагинова, безусловно должны были быть. Насколько было бы интереснее почитать такую книжку к одному из первых трех его романов! Так много в них таких мест, когда вставной элемент начинает звучать тихой прекрасной музыкой, словно фрагмент барочного квартета в минималистской композиции, когда нарастание угрожающих стаккато вдруг сменяется нежной меланхолической интермедией. «Люлли был поваренком в доме герцога Гиза» или «При въезде в Париж Людовика ХI, приветствуя короля, люди сражались с дикими зверями, а три прекрасные девушки, совершенно обнаженные, пели мотеты и бержереты». Источники всех этих цитат могли бы быть в ранних книжках, но они исчезли и теперь восстановление источников цитат и выписок для первых романов значительно осложнено.

И тем не менее набирается много всего интересного. Одна из записей даже позволяет, как кажется, если не пролить свет на вопрос, то по крайней мере инициировать пушкиноведческую дискуссию.

Многие видимо задумывались над пушкинской строкой о том, как Онегин неплохо проводил время в деревне: «порой белянки черноокой младой и свежий поцелуй». Что это за белянка такая? С ходу думаешь: это, видимо, блондинка. Ок, но почему тогда черноокая? Крашеная что ли? Нет вроде, не должно бы — деревня, девятнадцатый век, Псковская область. Набоков, комментируя это слово, пишет, что это просто дословный перевод строки из Андрэ Шенье: Le baiser jeune et frais d’une blanche aux yeux noirs. При этом подчеркивается, что у Шенье, а следовательно, и у Пушкина, подразумевается белизна именно кожи, а не волос. Набоков крайне агрессивен по отношению к трактовке, подразумевающей под «белянкой» блондинку, и разносит по этому поводу одного из переводчиков, некоего профессора Элтона, «перекрасившего девицу в пергидрольный цвет». Все эти разговоры про белянку зачастую сводятся к рассказам об одной пушкинской шалости. Даже Набоков в комментарии примерно так и пишет: я здесь не буду распространять гадких слухов об известном случае, когда Пушкин в Михайловском обрюхатил крестьянскую девушку Ольгу Калашникову, а потом сплавил её с помощью Вяземского и т.п. Известно, что от этой связи у Пушкина родился внебрачный ребенок, судьба которого темна. Однако вернемся, собственно, к слову. Почему именно так – «белянка»? И вот здесь «Семечки» содержат серию чрезвычайно интересных записей, которые, как кажется, могут немного прояснить вопрос. На одной из страниц «Семечек» зафиксировано несколько неприличных частушек, обозначенных меткой «Псков» (Вагинов бывал в Псковской области в период заполнения книжки, кажется, в санатории лежал). И зачином одной из них является то самое загадочное слово «Белянка». Звучит частушка так: «Белянка, дуй огонь/ я попал в п…у ногой/погибаю в п…е я/братцы, вытяньте меня», и у Вагинова она записана без купюр, как множество других подобных текстов, которыми «Семечки» изобилуют. Есть и пояснение – «Белянка: зазноба, милая». Тут же приводятся и другие примеры разных псковских словечек. Получается, что «белянка» — это диалектное слово, псковское. Очень хорошо подходящее для передачи французского blanche. А Михайловское как раз недалеко от Пскова. Так что, все сходится.

Кроме этой искрометной истории про белянку в книжке есть ещё несколько жемчужин: анекдот про известного сибарита князя Долгорукова-Аргутинского, «пуля» о том, что Ксения Годунова якобы была семи пудов весом или история о процветавшей в Петрограде двадцатых годов банде «живых покойников». Я, честно говоря, думал, что Вагинов эту банду выдумал, что она – плод чистой его фантазии. Однако же нет – из записи в «Семечках» и комментария к ней следует, что банда действительно существовала – преступники прикрепляли к ногам пружины, надевали белые простыни, вооружались ножами и пистолетами, мазали маски фосфором и выпрыгивали на жертв из узких переулков, пугая их до полусмерти, так что и оружия применять не приходилось.

Коллеги в паратекстах к «Семечкам» много пишут про коллаж и хаотичность чтения Вагинова. Коллаж да, но не бессистемный сбор, а подчинение рисунка целого некому строгому и неведомому порядку (муза диктует?). Можно сколько угодно говорить о коллажном методе и бессистемности чтения, но это не позволяет нам ни на шаг приблизиться к ответу на вопрос о том, почему это так прекрасно. Сам Вагинов в «Козлиной песне», перефразируя Бодлера, писал о том, что поэт «сходит в ад звуков, чтобы найти новые созвучия, и как Орфей Эвридику, вывести их на свет, чтобы увидеть, как они исчезают при соприкосновении с грубой вещественностью верхнего мира». Я бы описал его творческий метод как «внезапный полет», когда в описываемую обыденность вдруг врывается дивная мелодия и фрагмент реальности возвышается до прекрасного и радостного высшего бытия, сущность которого — божественная игра, опьянение красотой до самозабвения. Но ни о чем таком «Семечки» нам не рассказывают. Это очень интересное, но довольно печальное чтение, как прогулка по заросшим травой руинам прекрасного замка, между разрушенных стен которого пасутся, мекая, козы.