В издательстве «АСТ» в начале этого года вышла новая книга об Эдгаре Дега, которую написала молодой искусствовед из Парижа София Парфенова. Жизнь Дега автор рассматривает через некие узловые точки, главные мотивы его творчества.
В книге Парфеновой весьма интересен анализ влияния на Дега старых мастеров, среди которых сам Дега называл Ван Дэйка, Рембрандта, Ботичелли и Мантенью. Рассматривая в этом аспекте знаменитый портрет семейства Белелли, автор отмечает: «Влияние старых мастеров особенно заметно в том, как изображена черная одежда персонажей на голубом фоне, а также в отрешенных, строгих выражениях лиц персонажей. Облик модели одновременно передает ее усталое состояние и вызывает в памяти тонкие образы Ганса Гольбейна, персонажи которого, окруженные меланхоличным голубым фоном, с полузакрытыми глазами, предстают статными и благородными в своем величавом спокойствии».
Копирование старых мастеров — основной метод и Дега, и Мане, но копирование это совсем не механическое. Новое появляется как проживание старого. Это та же вода течет под мостом или другая? Выглядит как та же, а на самом деле другая. А в мире людей наоборот — выглядит по-другому, по-новому, а если приглядеться, увидишь хорошо забытое или даже не забытое старое. Гераклит плачет, Демокрит смеется, и нет ничего нового на свете, друг Горацио.
Весьма интересен приведенный в книге анализ цитат из работ Андреа Мантеньи, так, по наблюдению автора, у Дега в образе балерины с картины «Танцовщицы, поднимающиеся по лестнице» можно увидеть солдата с Луврского «Распятия» Мантеньи, поднимающегося на помост из внутреннего пространства и видного из люка лишь по грудь, а в образе балерины, грациозным жестом почесывающей себе спину на картине Дега «Урок танца» можно разглядеть позу нераскаявшегося разбойника с того же «Распятия». На самом деле жест балерины символизировал её большую балетную гибкость, а также ту мысль что в человеке все должно быть прекрасно, а в прекрасной балерине прекрасны даже зевки и почесывание спины — она все делает с грациозной прелестью красивого животного. Взгляд Дега и его творческая манера — взгляд на действительность через призму классического искусства. Что может талант сказать нового, глядя на мир сквозь этот волшебный фонарь.
Целая глава книги посвящена важной для Дега тематике скачек и изображению лошадей. И как всякий талант он, чувствительный к сущностным проявлениям своего времени, завороженно изображал лошадей, как будто неосознанно визуализируя интерес Льва Толстого к той же тематике, проявлявшийся примерно тогда же. И из книги Парфеновой мы узнаем например, что Дега рисовал именно тот самый стипль-чез (вид конных состязаний, скачки с препятствиями) во время которого несчастливец Вронский погубил свою Фру-Фру. Вообще, картиной «Скачки джентльменов», кажется, нужно иллюстрировать «Анну Каренину». Зелень, луга, коляска с людьми — кажется, что это происходит в Красном Селе и мы видим некую счастливую семью, столь противоположную несчастной семье Карениных, уезжающих с этих же скачек в разбитых чувствах.
Значительное внимание в книге уделено глубокому анализу живописных приемов Дега, особенно смешанных техник, в которых наиболее ярко проявлялось его новаторство, работе с пастелью и офортом, нюансам изображения нового для той эпохи электрического света. На одной из гравюр, плывущие среди деревьев шары электрических фонарей кажется, выхватят сейчас из тьмы фигуру Одетты, за которой рыщет по бульвару ревнивый Сван.
Ещё одна глава посвящена большой и важной для Дега серии гравюр с купальщицами — Дега старался показывать естественную обстановку, важным мотивом его работы и импрессионизма в целом было стремление уйти от свойственной академизму идеализации, лакировки образов женской наготы. Противником академизма был в первую очередь Курбе как грубый и провокативный реалист, тогда как Дега более задумчив, меланхоличен, медитативен. В его бесконечных купальщицах словно бы повторяется, раз за разом исследуется один характерный изгиб спины, один мотив, и его художник не устает изображать вновь и вновь, повторяя его в разных техниках, словно бы Ф. П. Карамазов, влюбленный в один лишь изгиб пальчика Грушеньки.
Автор подмечает, что Дега показывает женщин не позирующих, а как бы выхватывает моменты из их жизни, снимая откровения существования, но взятые не вороватым взглядом вуайёра, а ровным созерцательным взором художника, поглощающего реальность, впитывающего её стоглазым Аргом как откровение, как исповедь, позволяющего ей раскрыться в своей не знающей чужого взора невинности, чистоте. Именно потому нагота у Дега приобретает такой особый характер, с которым, пожалуй, никто из художников не рисовал Адама и Еву в раю, в состоянии до грехопадения, и с которым именно и следовало бы их изображать.
Есть известный анекдот про то, как одна крестьянская девочка, будучи в гостях в доме Толстых и рассматривая альбом с живописью, увидав картинку в жанре ню, быстро пролистнула страницу, пробормотав при этом «баба моется». Это так понравилось впавшему на старости лет в морализаторский пуризм Льву Николаевичу, что и он с тех пор поступал также, а жанр ню так и называл — «баба моется». В случае с Дега Льву Толстому пришлось бы перевернуть сразу значительную часть его творчества как одну страницу, пробормотав это своё заклинание. Тем более, что у Дега баба, как правило, именно что моется. Однако Лев Толстой бы ошибся, поскольку ню у Дега как раз лишены той самой академической соблазнительности, они страшно далеки от разлегшихся на коврах одалисок Жерома. Скорее это философия телесности, действительно новаторский взгляд, обнаруживающий в наготе и интимности новую невинность.
Если мы где-то пропустили опечатку, пожалуйста, покажите нам ее, выделив в тексте и нажав Ctrl+Enter.