эссе
О творчестве Анастасии Туровской
Анастасия Туровская — поэт и культуртрегер, живущая и работающая в Рязани. Впрочем, это сказано не совсем точно. Если говорить о работе библиотекаря, то да, Анастасия трудится в одной из библиотек города. Но у Туровской есть и литературная деятельность (и большой вопрос, которая из работ ей ближе — впрочем, кажется, я знаю ответ), и она вершится в пространстве значительно более широком. Во-первых, любое творчество надмирно, безгранично (дух веет, где хочет). Во-вторых, чисто географически Анастасия Туровская не ограничивает себя рамками родного города. Она возглавляет рязанское отделение международного литературного клуба Dark Romantic Club, участвует в литературных и музыкальных проектах российских столиц, собирает в Рязань представителей разных регионов на размашистые творческие мероприятия. Наконец, стихи Анастасии публиковалась в российских литературных журналах. И поэтому не погрешу против истины, сказав, что литературный дух Туровской воистину «веет, где хочет», преодолевая физические пространства, превращая их в творческую среду.
На данный момент у автора два завершенных собственных поэтических проекта: книга стихов «Разнотравье городов» (2019) и набор поэтических открыток «Миражинариум» (2023, иллюстратор — Андрей Чиникин). Не так много — но и немало, учитывая креативный подход к изданию стихов в виде открыток. А также принимая во внимание то, что достаточно молодой автор успела плотно поработать с разными поэтическими стилями, жанрами и направлениями, которые причудливо сочетаются в ее творчестве, образуя самый настоящий космос.
Слово «космос» здесь не случайно и не ради щегольского оборота. Это одна из констант поэтического языка Туровской, проявляющаяся в самых разных коннотациях. Таково стихотворение «Не будет смерти — будет только дым», восходящее к духовной поэзии — начатое вполне «светски», как пейзажная лирика, оно постепенно набирает молитвенную силу и заканчивается воззванием к ирмосу девятой песни канона Великой субботы Косьмы Маюмского, сложенного еще в VIII веке: «Не рыдай Мене, Мати, зрящи во гробе, Его же во чреве без семене зачала еси Сына: востану бо и прославлюся…»:
Но буквы чёрны: мать в слезах склоняется над ним —
На белом, снежном: «Не рыдай мене…» —
и далее по тексту.
Уже в этом почти что современном псалме проявляется характерный для Туровской космический мотив:
Грядущий вечер, в ящичек-вертеп
Смотри: звезда взошла и всё преобразила —
Волхвы идут, идут снегами, степь да степь,
Открытый космос, дар невыносимый
Неси и ты…
Однако здесь космическая аллюзия несколько теряется среди аллюзий библейских, евангельских и святоотеческих и выглядит не более чем развитием темы Звезды Рождества. Но и другие тексты Туровской «выходят в космос», порой парадоксально, как в повествовании о муках творчества:
Передатчик -пост и -мета,
Что, пропал сигнал?
Ни ответа, ни привета,
Только космос, только Лета…
Но ведь кто-то же поэта
Здесь нарисовал?
(«Мёрзнут пальцы и снежинки…»)
А порой логично, как в тексте с очень интересной, эклектичной строфикой, сочетающем признаки рифмованной прозы и силлаботоники с «плавающей» рифмой:
Поле пусто, в поле пусто —
тихо-жёлтое жнивьё. Вышка, небо, редкий куст и
километры — грязь да морось, одинаковые сторис,
ступишь — мутная вода…
Этот унылый вид оказывается не чем иным, как трудной и тернистой дорогой человечества в космос — не менее тернистый:
Всё теряется в березах, разбредается канва…
«Осторожно, русский космос!».
Вон табличка, что — «Гагарин,
звёзды, кратеры, апрель…»?
Нет, тут в смысле — из прогалин
хилой рощицы за вышкой,
за болотцем, деревенькой,
лезет, лезет чёрный космос…
Не ходи туда, поверь!
(«Поле пусто, в поле пусто…»)
Если мыслить сугубо прагматично, то и космодром Байконур (да и все прочие) начинали строить на голых неприютных равнинах или степях, и Юрий Гагарин приземлился после своего легендарного витка вокруг Земли в раскисшем поле в Саратовской области — и первой встретил колхозницу с ведром, надеюсь, не пустым. Так что русское поле и русский космос связаны в том числе исторически. Но, разумеется, поэтическая образность Туровской здесь шире контекста реальности. В чем-то она напоминает «русский космизм», стремившийся в вышину как грядущее место обитания человечества. Поэт судит об опасности таких мечтаний с помощью одного глагола и одного прилагательного: «Лезет, лезет чёрный космос…» Вселенная может предстать не домом, а ловушкой для человека. И эти сомнения касаются как космоса в его буквальном понимании, так и космоса-метафоры, космоса-ассоциации, космоса-бытия, где «Вода качает сумрачные травы», и есть поразительное взаимодействие с иным, не антропоморфным земным существом: «О чем-то ворон на нездешнем, на картавом / Толкует в полудреме ноября».
Открытый космос, новостные сводки,
Подъёмный кран, пятёрочки, высотки,
Уходит облако — по водной глади лодка —
И тает тень теней.
(«Какой покой!..»)
Тема космоса у Туровской порой являет себя как будто подспудно, в виде соответствующего словесного ряда, сквозь который просвечивает вышина — как, например, в стихотворении «Ты станешь пением реки», которое бросается в глаза, прежде всего, резким «перепадом высот» и странной «пазловостью», сочетанием несочетаемого:
Ты станешь пением реки,
Что колыбелит пену дней, былую славу кораблей,
И надо мной сомкнутся волны.
Ты станешь нежностью огня
Ласкать стога дотла — и все мои стада
Погибнут в первый день зимы.
Ты станешь жаждой высоты,
Апрельской синью за окном. Жаль, крылья отцвели давно,
Но ты утешишь миражами.
Ты — ад, ты — чудо из чудес,
Пришедшая за мной. Предвижу лёд и зной
Твоих касаний в темноте…
В пространстве одного недлинного текста лирическая героиня опускается на дно, жаждая высоты, горит дотла и замерзает, пророчествует и вспоминает (заключительные слова стихотворения — «…как, память, ты щедра»). Вместе же эти противоречащие друг другу образы выстраиваются в поэтичную ткань, похожую своей яркой гаммой на полотно авангардиста. Такая манера сопрягать несопрягаемое в принципе присуща Туровской. Среди стихов, направленных в космос, таится «Страшная сказка», сказительница которой, напротив, уходит в недра земли, да еще и считает это наивысшим счастьем:
Я хочу быть с тобой — под землёй, под землёй…
Жадно руки тянуть — тет-а-тет — в чернозём,
Мякиш до́сок — на ощупь, а там окоём
Вьётся алой змеёй — то закат, то рассвет. Ну а здесь, под землёй,
Обовью тонко, гибко, с нахальностью лоз,
Твою грудь пробивая корнями берёз,
Проливаясь в глазницы студёной водой,
Забираясь под кожу, сплетаясь с тобой…
И хитином шурша, насекомая рать,
Я! — тебя целовать, я! — тебя обнимать…
Точно так же «чередуются» в стилистике Анастасии рифмованные и нерифмованные стихи. Мы уже видели техничные белые стихи, а в творчестве поэта есть и полноценные верлибры, до которых мы дойдем своим чередом. Но прежде считаю нужным закончить тему космоса, не поддаваясь обаятельной противоречивости нашего автора. Все же критическая мысль нуждается в большей логике и стройности, нежели поэзия.
В числе «вершин», взятых в прямом и переносном смысле Анастасией Туровской, безусловно, выделяется броский образ «Рай кромешный!» из длинного, надрывного, болезненного стихотворения «Горстка смеха, горстка страха…», склоняющего в неожиданно трагичном контексте избитую тему «бродячих артистов» в переложении на телевизионный век. Этот же смысл развивается в горьком стихотворении «Гастроли», где все исключительно убого:
Возможно, больше никогда
Мы не увидимся — тем лучше.
Завоют рельсы, провода —
В каком Хтонищенске дремучем
Сойдешь — к фанатке на постой —
С гитарой, с Кэмелом в нагрудном?..
Раскинет родина крестом
Объятья — русские Бермуды, —
где «топь, ковыль, базальт», «сеть не ловит», откуда нет пути назад, и складывается уместное блоковское ощущение:
Из фонарей, ночей, аптек,
Но в чёрном зеркале я вижу:
Вон там, у сцены, имярек
Вдруг прорастает светом вышним.
Чем-то напоминает финал культового стихотворения классика «Грешить бесстыдно, непробудно…»: «Да, и такой, моя Россия, / Ты всех краев дороже мне».
Еще — своеобразными ориентирами поэтической вселенной Туровской служат, разумеется, звезды. Они высоко, до них не дотянуться в обыденной жизни, но в стихах ничего невозможного нет:
― Но если ты беду принёс,
То что в другой горсти?
― Вино ―
вина до самых звёзд,
Тост ―
Господи прости…
(«Привет, привет, мой старый друг!»)
Здесь звёзды становятся «мерилами» расстояния, что логично. Но у Туровской встречаются и сравнения совсем из иной плоскости (или стереометрии): когда звёзды вплетаются в рассказ о чувствах в очень любопытных коннотациях. Они светят не влюбленным, а расстающимся:
Однозначен ответ, кровь мерло в хрустале,
не озвучен, но ясен и прост. Дыба с яствами длилась и длилась
до бледнеющих звёзд
мой измученный тост
за разделочный стол.
Разделительный стол.
Максимальную близость.
(«Гость»)
Или грешным любовникам:
Ночь была проклятая,
Ночь была поддатая:
Он забудет тотчас же,
Ты запомнишь ― Отче наш!
Навсегда, как «Отче наш» —
Грех-то, рай какой!
Звёздные да острые
Пронзившие лучи…
(«Если что украдено…»)
Поэтический язык Анастасии Туровской — сложносоставной. Имею в виду не только оксюмороны, на которые автор мастерица, но и саму ее стихотворную речь. Для поэта характерна подача текста «одна строка — одна мысль». Анжамбеманы у нее встречаются редко, хотя и хорошо:
Повоюем, что ты! Вечность не клюет на жидкий кетчуп —
Только кровь ценна в голодном
Жадном мире. Залипаем
В тряских звуках, от перрона к горизонту — грай вороний,
Крыши, клумбы, тянут мальвы
В круг девятый стебли-вёрсты…
Но все же чаще каждая строчка содержит либо завершенный смысл, либо готовый образ, которые по мере развития стихотворения словно бы «накапливаются» в критическую массу:
Волна о вечность, сердце об ладонь…
Не будем — мы в песок и гравий Финского залива
Уткнёмся, словно в материнские колени,
Смеясь ли, плача — в бескрайнюю стальную хтонь.
Но каждый в свой заветный час — неумолимо
Пересекаясь в ряби светотени,
Бессловно в анфиладах светотени,
Лишь раз —
шагая из Невы в Неву.
(«Проститься не придём на Поцелуев мост…»)
Поэтому стихи Туровской «делают» не зачины или концовки, как бывает с иными стихотворцами. Её высказывание разворачивается, как панно или гобелен, раскрывая с новой строкой новый сюжет, наполняясь новым подтекстом. Это, действительно, напоминает сбор пазла или нанизывание бусинок. Сравнение с бусинками даже более уместно: ведь они могут быть пересложены в другом, не менее привлекательном порядке. На мой взгляд, именно такая формула речи помогает поэту писать и верлибры, и силлаботонику. И довольно часто Туровская экспериментирует с формой, что я уже отмечала: соединяет в одном стихотворении рифмованные и нерифмованные строки — как в вышеприведенном примере, или же прячет созвучие в середину предложения:
По Книге жизни поведёшь,
Как по земле, и встанут в ряд стихи любви, стихи утрат,
Довоплотятся сны и лица.
(«Ты станешь пением реки…»)
Тянутся лапки-веточки
в знобком тумане
зыбкие,
тянутся руки зябкие, голубые прожилки.
Тянутся стёжки, птичьи следочки,
вышиты по’ снегу, строчка за строчкой, да по каёмочке
небесной.
(«Тянутся лапки-веточки…»)
Или оперируя приблизительными, ассонансными рифмами, среди которых встречаются очень изобретательные:
Красный мундир, желтый кафтанишко
блекнут, понурили жухлые венчики
астрочки — выбелены морозным Vanish’ем —
время разбрасывать камни и семечки.
(«Здравствуй, смирение — выбор без выбора…»)
Таким образом, многие стихи Анастасии — словно мостик, перекинутый от силлаботоники к верлибру, что заслуживает доброжелательного внимания.
К слову, последнее стихотворение посвящено Веничке Ерофееву и снабжено его культовой фразой в качестве эпиграфа: «…и немедленно выпил». Это далеко не единственное обращение Туровской к мировой культурной базе — есть у нее и отсылка к известному выражению Энди Уорхола про «пятнадцать минут славы» (которое потом оказалось не уорхоловским, но по-прежнему ассоциируется с ним), и к центральному символу поэзии Эдгара По («Ноябрит до дна вороньих / Nevermore-зрачков»), и к классику японской поэзии Басё. То есть интеллектуальный багаж автора и умение обыгрывать его в стихах впечатляет. И все же я остерегусь называть Анастасию Туровскую интеллектуальным поэтом. За ней не водится «умничанья», тем более «зауми», искусственно затемненных смыслов, труднодоступных формулировок. Напротив, все, что хочет сказать Анастасия, даже если она выражается эксцентрически, ясно как на ладони. Думаю, это из-за эмоциональности её стихов, которые апеллируют не к разуму, а к чувствам, а порой и к бессознательному.
Чувств особенно много в верлибрах, которые стали свежим увлечением автора — и эта тема в ее творчестве далеко не исчерпана, наоборот, только стремится к развитию. Во многих верлибрах Туровской сильны фольклорные мотивы — как в «закличке», подзывающей приносящих весну грачей, или её почти антагонисте, жуткой истории современной мавки:
Машка-Машка нос картошкой
Обернись
Даже в посмертии ты некрасивая
Нечисть с рязанским лицом
Курей кормила лебеду полола
По ночам сбегала
Нестатная-неладная гуляла с Дениской
Верила мистер Дарси
Принесла бы в подоле
Обещать не значит жениться
Куда бежать со двора
А водица вот она
ласковая
cиди
Нет у тебя спины
Зато просвечивает сердце
(«Мавка сидит на камне…»)
Но не только с русскими народными песнями, плачами и причитаниями умеет работать Туровская. Мощный верлибр «мой поезд мчался в ночь / из пункта А в пункт Б» апеллирует к позднейшему культурному коду: школьному задачнику то ли по физике, то ли по алгебре, и тем самым «А и Б», которые в разные годы взволновали таких разных авторов, как Осип Мандельштам, Юрий Левитанский, Александр Галич, Александр Еременко. У Туровской буквы не едут в трамвае, а сидят на трубе, как им и положено, в захолустье, и мечтают о Москве, точно чеховские сёстры:
спустя 20 лет
А и Б
шестнадцать лучший возраст
в какой ты теперь Москве
всё правильно я уверена всё правильно
ответы на последней странице
задачника
подсмотри
Считаю, что в лице Анастасии Туровской современная русская поэзия обретает полноценную и самодостаточную творческую единицу. Уверена, что впереди у этого автора долгое развитие и совершенствование — от больших надежд, которые она сейчас подает, до однозначного вклада в российскую словесность.