Дело происходило в барском имении за утренней трапезой. Большов был в тапочках на босу ногу, в атласном халате и бумажном колпаке. На столе подле него стояла крынка с квасом, источали ароматы солёные огурцы и лещинные орехи в меду…
Дело происходило в барском имении за утренней трапезой. Большов был в тапочках на босу ногу, в атласном халате и бумажном колпаке. На столе подле него стояла крынка с квасом, источали ароматы солёные огурцы и лещинные орехи в меду…
Позвонили в дверь. Открыла Люба не сразу, потому что звук своего дверного звонка слышала впервые. Гости обычно приходили вместе с ней, с соседями она не общалась. Папина вишнёвка отодвинула её страхи в дальний угол, поэтому Люба не посмотрела в глазок и даже не спросила: «Кто?»
Запах кофе и гул кофемашины сбивают с толку. Если закрыть глаза и сосредоточиться только на этом запахе и этом звуке, то можно представить, что ты в кафе. Можно выбрать любой город.
Успокоенное, отчётливое, явное существование вывернулось из её рук как непослушная кошка. Откуда-то из частной, закрытой коллекции вызволили позднюю работу Художника, и после каких-то там споров было решено отправить её в музей Луизы.
И только спустя несколько лет, когда поставил на лыжи дочь в подмосковных Сорочанах, немного пришел в себя на пологих спусках, поймал ощущение былого кайфа и вернулся к любимому сноуборду. Но с трассы не уходил теперь ни на метр.
Часы отсчитывают минуты, как слезы на сдачу времени. Ангелы семнадцати наречий знают твой личный язык. Тот, на котором говорил ты один в детстве, и мир отвечал. Поэтому они курлыкают, и их сравнивают с голубями.
Когда в тебе ты сам, то уши не заткнешь, не спрячешься под стол, не убежишь, куда глаза глядят, накроешься подушкой, выйдет только хуже, то есть громче, и никуда не деться, никуда! От этого, того, «в себе себя».
— Нет денег, — заявили Андреевне в собесе.
— А что же мне? — опешила Андреевна
— Ну, не знаем, — безразлично пожали плечами расфуфыренные молодки, — с книжки снимайте.
Скучные гаммы, до-ре-ми мучения, метроном, хор, сольфеджио, удар линейкой по рукам, прозвище девочка-минорница, царевна несмеяна, любимое слово бемоль.
Казалось бы, утро той пятницы ничем не выделялось из череды обычных дней. Во всяком случае, Натан Львович мог сказать вполне определенно: знамения свыше не было.