Остается смотреть вокруг. Россыпи света золотят кроны деревьев, гладят курчавые шапки. Вокруг бесконечность. Где-то далеко сонные селенья, а здесь — ни души, притихшее море и горы-жемчуга.
Еще немного и мы увидим тропинку вдоль ручья.
Остается смотреть вокруг. Россыпи света золотят кроны деревьев, гладят курчавые шапки. Вокруг бесконечность. Где-то далеко сонные селенья, а здесь — ни души, притихшее море и горы-жемчуга.
Еще немного и мы увидим тропинку вдоль ручья.
Так закалялась сталь. Вертлявая пигалица на каблучищах из первой части фильма демонстрирует удивительную цельность, стойкость, силу духа во второй. Дерется изумительно. Блин, она несгибаема.
Всю эту, казалось бы, разрозненную информацию кажется невозможным сложить в цельное повествование. Но Герда Сондерс оказывается настолько интересным, умным, тонким собеседником, что соединяет несоединимое обаянием и силой своей личности.
Этот дом пространства ровный
Радость в доверии, а не в соблазне
Привокзальная площадь. Багажное отделение. Дорога уходит влево. Асфальт старый, потрескавшийся, истертый, песок просачивается, трава пробивается. Дома, за домами тянутся железнодорожные пути,..
Говорили, что ручное производство бархата губительно для легких, и среди рабочих мануфактуры было много туберкулезных, и таким путем смертельная болезнь, жадно удерживаемая порами лионского чуда…
Иногда всё же не стоит высказывать опрометчивые предположения вслух. Удары под конец взбесившегося воздушного хлыста твёрдо вознамерились сбить Ходоков с ног, погрести под снегом их тела, сдавить лёгкие, лишив способности к дыханию…
Текст перестаёт текст быть нарративом, рассуждением, назиданием — и становится стихом. Да ещё так долго шли за всем этим, а в конце итог не нов: «Все вопросы остаются без ответов»… Возможно, смысл растёт с каждым новым человеком, который её прочтёт.
Советский кинематограф продолжает сохранять свое обаяние и в новой культурной ситуации, пока что подростково жестокой. Но ведь советский кинематограф это не только масштабный Довженко и грандиозный Эйзенштейн.