В 2026 году увидел свет сборник Дмитрия Чернышева* «Фрагменты и эпизоды». Перед нами книга, требующая соавтора и вдумчивого собеседника или сомыслителя: книга эта напоминает интеллектуальную конструкцию, где за внешней фрагментарностью скрывается глубоко продуманная архитектоника, потому что автор (нарратор? рассказчик? лирический герой?) предлагает нам тексты, снабжённые загадочной нумерацией и отсылками к несуществующим приложениям, словно приглашая в пространство открытого произведения, где каждый пропуск и каждая лакуна столь же значимы, как и само слово.
В философском контексте Дмитрий Чернышев выступает как продолжатель традиции, ставящей под сомнение возможность создания монолитных истин, поскольку его поэтика фрагмента наследует античным стоикам и немецким романтикам, видевшим в отрывке наиболее адекватную форму для передачи мерцающей природы бытия: лирический герой Дмитрия Чернышева ‒ интеллектуал, осознающий хрупкость человеческого присутствия в истории и в реальности и сохраняющий при этом внутреннюю дисциплину и иронию над собственным стремлением к упорядочиванию хаоса… Возможно, это лишь «кажущаяся реальность», как сказал один киноперсонаж…
Но обратимся к текстам. Некоторые (посвящённые) стихотворения (хотя что есть посвящение? лишь круги на воде наших снов) нежны, внеконкретны и иногда физиологичны, например, это — без посвящения, значит, в целом:
…сняла сандалии и носки,
потом — джинсы, трусики и футболку,
очень смутилась,
что истекает девчоночьим соком,
словно юная Саломея,
учится, прилежно учится
танцу семи покрывал,
ещё не зная,
как он смертелен…
Или нежны и конкретны (Ольге Л.):
Как хорошо, что город разгорожен,
и улицы узки ‒ тебя найти не сложно…
Город, как чаша, кренится
в ладонях богов,
и звенит
случайная рифма!
Эпизоды («случайные», пронумерованные), например, семнадцатый, часто природны и пугающи, но это лишь мнимый страх, акт очищения, где хаос помогает (ли?) справиться с внутренним напряжением:
«пропускаю ветер сквозь себя»
так страшен шум дождя!..
сначала
ещё ‒ по тополям, не сбросившим листву,
потом ‒ по мокрому асфальту
и ветер
но я ‒
пропускаю ветер сквозь себя,
он очищает
ты помнишь?
…
«…тогда
мы распрямляемся, как ветка,
освободившись от плода»
и плоды, уже подгнившие,
валяются на асфальте
безумный запах никому не нужных яблок!
Поэт работает и с пространством и чувством сопричастности, превращая географические понятия в координаты внутренней реальности, собственной розы ветров:
Москва ‒ столица нашей Родины.
В центре Москвы есть сад,
со стадионом, с запущенной оранжереей.
Нарциссы цвели там в открытом грунте.
Я нарвал букет ослепительных солнц-одуванчиков
для знакомой поэтессы,
и думал о тебе.
Духи места отнеслись ко мне благосклонно,
и я не стал тревожить их ночью
магическим актом.
А наутро:
в Клину снегопад, метель,
Тверь устлана сияюще-белым
градом,
как тебя,
знобило Шлюз и Волховский Мост,
а я — грезил, какая ты в подвенечном платье.
…Я
не стал извлекать звук
из чудовищного колокола неба.
В стихах чувствуется интеллектуальное родство с теми, кто искал просветы в плотном полотне реальности, будь то Уильям Блейк или экзистенциалисты XX века:
Моря ‒ полны китами, Блейк ‒ безумен.
Всей паутинной оболочкой мозга
он ощущает
движение светил…
Звезда Алголь колотится в висок,
и хочется уснуть, и будто наяву
спасается святой, поняв, что остров ‒
спина чудовища. Чудовище проснулось,
Восходит Сириус! Волна! Водоворот!
‒ …нет, это ты — заснул.
Святой сидит в лодчонке,
прижав к груди спасённые Дары,
а в черепе у Блейка
сияют звезды.
Он выбросил кого‑то из окна.
Завершается книга строками, подводящими итог поэтике этого отрезка времени Дмитрия Чернышева:
Немного информации
Записка
из ниоткуда ‒ куда‑то, в пустоту,
утрачен адрес.
…Последняя надежда морехода ‒
на непонятном, древнем языке ‒
письмо в бутылке!
…Я
— схолия на краешке Вселенной
к твоим губам
(не разобрать сквозь слёзы).
«Читайте!» ‒ говорю.
Схолия, кстати говоря, напомним, ‒ это термин, означающий краткую заметку, пояснение или комментарий на полях рукописи. Представляете, какая это мощная и добрая ирония? Поэт согласен на роль скромного примечания на полях Вселенной. И в этом и кроется его индивидуальность: Дмитрий Чернышев (вернее, его лирический герой) сравнивает творчество с последней надеждой морехода ‒ письмом в бутылке, написанном на непонятном языке. В этом есть определённый философский азарт: писать, зная, что адрес утрачен, но веря, что океан (или время) всё равно доставит послание тому, кто должен — да, должен! — его расшифровать…
И вот мы доходим до этого финального пронзительного «Читайте!». Это призыв к сотворчеству, к тому, чтобы мы своими глазами и своими чувствами оживили это письмо в пустоту. В этом «Читайте!» звучит вера в то, что пока есть читатель, Вселенная (напишем всё же её с прописной буквы) не окончательно пуста. Или всё же пуста?..
Дополнительную глубину чтению придаёт заключительное слово Ольги Балла-Гертман. Ольга Балла-Гертман ‒ критик выдающегося масштаба, обладающий редким даром феноменологического вслушивания в текст, и её присутствие в книге ‒ ещё один знак признания сложности и значимости творчества Дмитрия Чернышева.
PS Если кто-то задался вопросом: «телемиты» ‒ это последователи телемы, философско-религиозного учения, которое сформулировал в начале XX века британский оккультист и поэт Алистер Кроули. Это люди, которые верят, что у каждого человека есть своя Истинная Воля (своего рода уникальное предназначение или космический путь) и главная задача в жизни ‒ найти эту волю и следовать ей.
PPS Блейк, может быть, и не был безумен, но был слишком велик для своего времени: представьте себе человека, который в разгар Промышленной революции, когда все вокруг верят только в паровые двигатели и фунты стерлингов, заявляет, что видел ангелов на дереве…
Но закончу всё же не PS, а пронзительным посвящением Ленинграду, ‒
1979, поздняя осень,
Ленинград
Убежав с последней «физры»
через мост Строителей, Стрелку,
Дворцовый мост
[пешеход, обгоняемый 21‑м трамваем
‒ звенящим ‒
мимо яблони с китайскими яблоками] ‒
на площадь.
…Ветер, очень много ветра,
и самое красивое здание в мире,
какое я только видел:
Арка Генерального штаба.
[кажется, здесь бежал, спотыкаясь,
поэт Каннегисер]
И тут, у подъезда
кладу на ладонь все свои монеты:
пятак, парочку гривенников-серебрушек,
двушку ‒ не дозвониться! ‒ и они
летят по ветру, на ветер.
…
и больше никогда у меня не будет денег
и больше
они не будут нужны.
И я ухожу через Певческий мост
во дворы Капеллы.
Я ‒ свободен!
…
Этот город принадлежит мне.
‒ потому что это одно из прекраснейших «лестничных» городских стихотворений. Для читателей моего поколения в этом стихотворении всё — и до-детство, и принадлежащий тебе город, и смерть (Каннегисер, как вы знаете, был расстрелян), и — свобода. Город проникает в тебя, ты проникаешь в город, и больше ничего нет, только твой шаг, твоё дыхание, твой ленинградский ветер.
…Эта книга совсем и даже вовсе не ограничивается перечисленными — выхваченными на лету первого знакомства — моментами, но оставлю читателям радость изумления первой встречи… Читайте.
Валя Чепига
*Дмитрий Чернышев ‒ петербургский поэт, редактор, критик. Эстет, практикующий мистик, близкий телемитам. Аватар Дмитрия Валерьевича Гиппиуса, родившегося в 1963 году во время гидрологической экспедиции где-то между Яблоновым и Становым хребтами в верховьях Зеи. Ученик Виктора Александровича Сосноры.
Автор девяти книг и трёх стихотворных сборников: «Sinkage—roue» (СПб, 1996), «Разговоры шейхов» (СПб, 1999), «Цветы Исландии» (СПб, 2000), «Милый гонец» (М., 2005), «Флаги цвета осени» (СПб, 2010–2011), «.OR. leave me» (Шупакшар, 2012), «Розовый шар» (Таганрог, 2012), «Железная клетка» (Тверь, 2014), «Роза категорий» (М., 2016), «* * *» (СПб, 2022), «ЕстЕСТво-испытатель» (М., 2024), «Фрагменты и эпизоды» (СПб, 2026). Верлибры и гетероморфные тексты Чернышева с прошлого века публикуются в русской и зарубежной периодике, вошли в различные сборники и антологии, начиная с «Антологии русского верлибра» (М., 1991), переведены на английский, итальянский, испанский, немецкий, польский, финский и французский языки.