Разговор поэта с Психеей
«Трагический тенор эпохи», — так когда-то Анна Ахматова отозвалась об Александре Блоке. Трагическим голосом своей эпохи стала и поэтесса Анастасия Харитонова. Потрясения, происходившие в стране с конца 1980-х и до конца 1990-х годов, отразились в ее поэтическом творчестве как ощущение нарастающей катастрофы, которую она словно пыталась предотвратить каждой своей «кодовой» строкой. Катастрофа происходила для нее не в политическом, а в глубоко человеческом смысле, — та, к которой неминуемо приводит период полураспада, расставания с иллюзиями и рухнувшими идеалами. Она сама на протяжении всей жизни обитала словно между двумя мирами, каждый день остро ощущая эфемерность земного существования и чувствуя за спиной мощные крылья будущего творческого и духовного бессмертия. За ее уникальную способность предчувствовать критик Владимир Лакшин назвал ее ясновидящей. Поэт Евгений Винокуров ценил ее стихи за ясность ощущения «трагической подосновы мира», а Игорь Волгин писал о ней: «Свобода дыхания — не только качество текста. Это качество самой ее поэтической души».
Знавшая наизусть Библию и читавшая ее на нескольких языках, Анастасия Харитонова свято верила в силу Слова: «Я слышу, как склоняется Земля, / Когда на ней спрягаются глаголы…». Поэт, переводчик, эссеист, драматург, она с юных лет привлекала внимание знатоков и ценителей поэзии своим выдающимся талантом — уникальным по тонкости чувствования. При ее жизни вышло двенадцать стихотворных сборников. Первые четыре запросила Библиотека Конгресса США, а Колумбийский и Йельский университеты внесли поэтессу в свои каталоги. В 1992 году она стала золотым лауреатом Международного фестиваля Poeta-92 в Италии, проходившего в городе Салерно.
Анастасия Харитонова делала переводы с немецкого, английского, латыни, итальянского, польского, французского и чешского языков. Сделанный ею перевод с польского философских стихов папы римского Иоанна Павла II в феврале 1998 года президент России Борис Ельцин преподнес понтифику в качестве подарка во время своего визита в Ватикан. С тех пор подлинный автограф папы римского хранится в семейном архиве как реликвия.
Анастасия Харитонова оставила после себя богатейшее поэтическое наследие, интерес к которому возрастает именно сейчас, спустя более двадцати лет после ее трагического ухода в «пушкинском» возрасте 37 лет. К ее шестидесятилетнему юбилею в текущем 2026 году московское Издательство Евгения Степанова выпускает в свет большой сборник стихов поэтессы, озаглавленный ее строкой: «Простерла песня надо мною грозой сквозящее крыло…». Книга включает избранные стихотворения зрелого периода творчества Анастасии Харитоновой, как и эта подборка, представляемая вниманию читателей.
Марианна Рейбо, прозаик, дочь поэтессы
Рождественская ночь
Какая тишина сегодня в доме!
Печаль моя мала, как все на свете.
Звезда лежит, лучистая, в соломе,
И зимним яблоком играют дети.
А дряхлый лирик дремлет в сотах вьюги,
И за плечами — ветхая котомка.
Две грусти говорят, как две подруги —
Его моей: задумчиво, негромко.
Отчизна отступила так внезапно,
Так страшно, что дыханье захватило.
Горячим воском на бумагу капну,
Возьму полузамерзшие чернила
И напишу на самом, самом горьком
Из языков, чья солнцевидна мякоть:
Согбенный лирник бродит по задворкам
И напевает, чтобы не заплакать.
А братство? А любовь? А вера? — Нет их.
Есть только бред, безумье, наважденье.
Отечество осталось на монетах,
Отныне не имеющих хожденья.
***
Банки, троллейбусы, магазины.
Манекены, украшающие витрины
Этажей «Иноземные фрукты».
В своей стране претерпела немало мук ты,
И, кажется, оправдана безголосица.
Но, сколь ни дико, песнь в гортань просится,
И ветер, как ветка сирени, шуршит по щеке.
И ангел, усталый от наших молений, по небу носится,
И в моторе автомобиля возится
Человек в малиновом пиджаке.
***
До весны — еще восемь недель.
На прощанье — ни слова, ни вздоха.
Нам, и вправду, наверное, плохо,
Если Муза надела шинель.
Белый хлеб ей в дорогу даю я,
А она говорит: «Перестань»,
И глотаю я слезы, целуя
Эту серую, грубую ткань.
А она мне твердит, что увидит,
Как над грязью весенних дорог
Закружит юных вишен снежок
И без ран из сражения выйдет.
И еще говорит: «Я в строю.
Я участвую в битве жестокой
И все песни свои отдаю
За огонь полужизни далекой».
Боже праведный мой, неужель
Не погасишь ты распрей народных
Ради наших детей сумасбродных,
Ради Музы, надевшей шинель?
***
Я за жизнь давно не держусь,
Что там — голая звездная жуть?
Гоголь в дымке серебряной пыли?
Мир силен не теми, кто понят,
Кого твердо знают и помнят,
А теми, кого забыли.
Уточка моя, гоголек,
Ты сплети мне ледяной венок.
И тогда над Москвой полечу я,
Всю вселенную в крыльях чуя.
Полечу над Братскими Воротами,
Над больными, нищими, сиротами —
Над всем, чем стала страна
За десятилетье сна,
Когда снятся смерть да война.
Ты прости меня, Гоголь бронзовый,
Что зимою неважно с розами
И безумье — как пелена.
***
В тяжелой глубине зеркальной
Стонал и плакал соловей,
Как молодость моя, печальный,
Седой, как дни любви моей.
А я, не вымолвив ни слова,
Пила холодный лунный свет.
Я ко всему была готова,
Но к божьему прощенью — нет.
И как все странно выходило,
И горько так оборвалось…
Живая страсть и божья сила
Шли по одной дороге врозь.
***
В печали, как в заснеженной палатке,
В печали, словно в бронзовой крылатке,
Мы будем умирать, как каждый, как любой,
Но всадники смешались в беспорядке.
А ты, мой друг, живи, покуда жив.
Бог все отнимет, если пожелает.
Еще горит судьба, еще пылает,
Полнеба страшным блеском озарив.
Мы дети этой пасмурной страны.
Так почему же нас так явно презирают,
И гонят в ночь, и двери запирают,
Бросая вслед: «Вы больше не нужны!»
***
Глагол времен! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает…
Г.Р. Державин
Глагол времен, металла звон.
Штыки последнего парада,
И вьюга траурных знамен
На стогнах гибнущего града.
Зачем из черных гнезд летим?
Зачем бредем, покинув норы?
Один ответ — непобедим
Страх истязаний и террора.
Кого сей ужас миновал
В тридцатые, сороковые?
Но как же в пыточный подвал
Теперь вместилась вся Россия?!
Срок испытаний недалек.
Над нами вечность угасает.
И Муза алый свой венок
На древко знамени бросает.
***
Живет лишь тело. Дух давно убит.
На склоне дней не многого я стою.
А что звезда мне ночью говорит —
То тайна между мною и звездою.
Она горит спокойно и светло.
В ее огне — чарующая сила.
Таким же светлым сердце быть могло,
Когда бы меньше знало и любило.
***
Янтарная осень в вино притворила
Озерную звонкую воду.
Мне сердце шепнуло, и я повторила,
Заранее чуя свободу:
Не к траурным дням, не к медлительной тризне —
Готовьтесь, друзья, к новоселью.
Две радуги — прошлой и будущей жизни —
Скрестились над белой постелью.
Овидий
Прощай, империя с зелеными садами,
И все прощай, что с детства мне знакомо.
И мокрыми от горьких слез руками
Я глажу стены отнятого дома.
Огромная звезда горит на небе,
Пронизывает черноту лучами.
В каких глухих снегах, в каком Эребе
Я захлебнусь последними стихами?
Что будет в них? Мольба о снисхожденье
К изгнаннику? А может быть, иное?
Проклятие дню своего рожденья?
Иль нежное прощание с женою?
А может, лепесток от розы ржавой
Напомнит мне красу родного Рима?
Я побежден великою державой.
Почетно. Но едва ли выносимо.
***
Будь проклят тот, кто проклял Русь,
Сию морозную Элладу.
Б. Чичибабин
Печальная весна в мерцании дождей
Все так же хороша. Но нет моей Эллады.
О ней пока еще жалеть не надо,
Она еще жива в сердцах людей.
Но жаль мне тех, кто вслед идет за нами.
Для них Эллада — только звук пустой.
Они спознаются с великой нищетой,
Они спознаются с мучительными снами
И не поймут за что и почему.
И вздох последний отдадут пустыне,
Которая была Элладою доныне,
Моей Россией, рухнувшей во тьму.
***
Не вспоминаю, и помнить не надо.
Души уснули. Пусть тронет огонь их.
Полные пригоршни винограда —
Лунная тяжесть в обеих ладонях.
Пусть многолетие дружбе и воле
Трижды раздастся в ликующем храме.
Жизнь моя царственна, но не боле,
Чем золотая листва под ногами.
Пусть многолетие воле и дружбе
Грянет устами вселенского клира.
Смерть и страданье — вот наше оружье
Для покорения грозного мира.
Вагант и Камена
И страшно, и темно в чужом краю,
И я Камене руку подаю.
Камена непокорна. Ты попробуй
Обнять ее, как милую свою.
Мы с ней по кабакам — и день и ночь.
Потом обоим стало нам невмочь.
Мы у калитки чьей-то постучались.
А нам сказали: «Убирайтесь прочь!»
Мы увидали дерево и дом.
Камена говорит: «Давай войдем».
Мы поднялись на первую ступеньку
И от собак отделались с трудом.
Ей-богу, мы престранная семья:
Камена плачет, напеваю я.
Мы бродим уж которую неделю
Без денег, без надежды, без жилья.
Ну что же, видно, жребий наш таков:
Застряли в стане скряг и дураков.
А с нас еще ведь спросят вдохновенья,
От нас еще потребуют стихов.
***
Тишина. Лишь свеча горит,
Да сверчок в уголке играет.
Золотистые листья обид
Моя память перебирает.
Отойдет — и коснется вновь
Этой желтой листвы ненужной,
И шуршит то, что было любовь,
То, что было заветной дружбой.
Видно, я в чести у небес
В эти дни — ледяные, глухие.
Много листьев — на целый лес…
Да сухие они…
Сухие.
***
Настали дни прозрачные, пустые,
А я туда стремлюсь душой влюбленной,
Где маленькие парки золотые
И листопад на лестнице зеленой,
И рвов с водою черное молчанье,
И ветер осторожного покоя,
И фонарей осеннее сиянье,
Застенчивое, жалкое такое.
Не пытка ль быть лирическим поэтом,
О чуде встречи лгать напропалую?..
Мне хорошо и страшно в мире этом:
Мне кажется, что я тебя целую.
***
Поздний Пушкин и поздняя осень.
За окном — то ли дождь, то ли дым,
Ничего мы у бога не просим,
Ничего для себя не хотим.
На земле мы не много успели —
Так, помучаться да пострадать,
Да дитя покачать в колыбели,
Да голодному хлеба подать.
И плывет по российским просторам,
По неласковой, горькой стране
Весть о нашем житье невеселом
Где-то там, в глубине, в тишине.
В темном парке качаются ели,
Перестали вороны кричать.
На земле мы не много успели.
Да и было ли время начать…
***
Вымытого пола свежий запах
И в окне — луна.
Ходит кот на темных мягких лапах.
Дрема, тишина.
Возложи надежду на молчанье.
Что твоя мольба?
Одиноким делает страданье,
А единственным — судьба.
Разговор поэта с Психеей
— Что дремлешь, душа ледяная, ночная?
— Одна я.
— Где смерть моя под неподвижной луною?
— Со мною.
— Скажи, кем я был в этом веке жестоком?
— Пророком.
— Хочу исцелить в себе то, что недужно.
— Не нужно.
***
Уже цвела неяркая весна,
Но женщина весны едва касалась.
Как гипсовую голову, она
Ощупывала смерть. И ей казалось,
Что это слабое движенье рук
Ее избавит от последних мук,
И побрела. Деревья зеленели.
Шел аромат от каждого листа.
И собрались родные у постели,
И увидали, что постель пуста.
А женщина по лестнице витой
Спускалась в мир, объятый пустотой.
***
Ты завершил стихи, закончил дело
И тяжко, глубоко вздохнул в тиши.
И долго, долго пред тобой горела
Свеча, как продолжение души.
Ты вышел в сад, запущенный и мокрый,
И стал как первый человек в раю.
Глядел на засыпающие окна
И молча слушал музыку свою.
Ну а она, незримая, летела.
И сам господь зажал ее в горсти.
Ты завершил стихи, закончил дело
И этого не смог перенести.
***
Собираю легкие пожитки,
От земли отталкиваюсь жирной,
Чтобы петь в заоблачной кибитке —
Лермонтовской, пушкинской, всемирной.
Но, боюсь, напрасные старанья.
В утреннем горячем перезвоне
Золотой кузнечик умиранья
Примостился на моей ладони.
Непробудный сон одолевает.
Что теперь мне делать, боже правый?
Белая кибитка уплывает
В никуда — зовущееся славой.
Если мы где-то пропустили опечатку, пожалуйста, покажите нам ее, выделив в тексте и нажав Ctrl+Enter.