эссе
Не Ахиллесов гнев и не осаду Трои,
Где в шуме вечных ссор кончали дни герои,
Но Душеньку пою.
«Собственная забава в праздные часы была единственным моим побуждением, когда я начал писать «Душеньку»», — объяснял Богданович своё творчество, как бы прося — не судите строго, — видимо, не понимая, что и на самом строгом суде «Душеньке» нечего бояться: поэма прекрасна!
Во всех ты, Душенька, нарядах хороша…
Свою историю о неузнавании и любви — повесть «Барышня-крестьянка» — Пушкин снабдил эпиграфом из Богдановича, чтобы сразу было понятно: всё у Лизы с Алексеем будет хорошо. Богдановича стихи были милы Пушкину, и он, определяя себе место в русской литературе, учитывал в том числе и «Душеньку». Нельзя по-настоящему понимать «Руслана и Людмилу», не помня о фривольных стихах Богдановича.
Богданович не поражает оригинальностью мысли, и когда Пушкин говорил, что поэзия должна быть глуповата, не может быть, чтобы он вовсе не имел в виду автора «Душеньки».
Для поэзии всё хорошо — и ум, и глупость; ей всякое лыко в строку, а уж во времена Богдановича, когда столько было зарифмовано тяжеловесного умничанья, неподъёмного пафоса, — легкомысленность была просто как глоток свежего воздуха.
Душенька, Психея, душа, её злоключения в любви, то, как она понимает себя в испытаниях — сколько тут возможных философских смыслов мелькает, и какой силой воли надо обладать, чтобы избежать соблазна аллегорий, чтоб осталась простая история любви.
Беднейшая в полях пастушка
Себе имеет пастуха:
Одна лишь я не с кем не дружка
Не быв дурна, не быв лиха! –
вздыхала Душенька и нашла в конце концов друга себе по душе.
Были у Богдановича свои Аристарх и Зоил, судья праведный и судья неправедный: Карамзин и Белинский.
«Пастушеская свирель Богдановича очаровала слух современников сильнее труб и литавр эпических поэм и торжественных од», — писал Белинский для того только, чтоб разоблачить, разнести, раскритиковать, чтобы вывести: «Что же такое в самом-то деле эта препрославленная, эта пресловутая «Душенька»? — Да ничего, ровно ничего: сказка, написанная тяжёлыми стихами, с усеченными прилагательными, натянутыми ударениями, часто с полубогатыми и бедными рифмами, сказка, лишённая всякой поэзии, совершенно чуждая игривости, грации, остроумия». В доказательство своей правоты Белинский нашёл немногие неудачные строки в поэме, чтобы с удовольствием и вдоволь поглумиться над ними. Вот какова наша критика! Вот каковы те, у кого нет психеи, души, душеньки!
Для того чтобы не заметить в поэме игривость, грацию, остроумие, не оценить лёгкость стихов, — надо быть Белинским.
В России человеку, наделённому политическим темпераментом, негде легально реализоваться; единственным поприщем общественного служения оказывается литература, — вот и идут в критики те, кому по-хорошему греметь бы в парламенте. Такие понимают, что они не на своём месте, и так как не могут навредить обделившей их власти, то мстят литературе, которая вот она — под рукой, а литература прошедших дней ещё и защищаться не может.
«В наше время нет ни малейшей возможности читать ее для удовольствия», — подытожил Белинский анализ «Душеньки». Нет! — для удовольствия можно читать что угодно, даже сочинения самого Белинского, — правда, удовольствие это весьма специфического, дурного свойства…
Карамзин написал о Богдановиче много и вдумчиво, он составил скрупулёзный сравнительный анализ «Душеньки» и повести Лафонтена, по возможности стараясь оставаться справедливым, но в каждом слове чувствовалось, к чему лежит его душа.
Музы Карамзина и Богдановича были если не родными сёстрами, то кузинами.
Когда Карамзин приводил цитаты из Богдановича, кажется, ему было трудно остановиться: ну пусть будет ещё строка, да и без следующей куда деваться? Такое удовольствие всё это припоминать, записывать, такое удовольствие будет читателю перечитывать.
«Коллежский советник Ипполит Федорович Богданович родился в 1743 году, декабря 23, в счастливом климате Малороссии, в местечке Переволочном, где отец его был при должности», — начал свою статью о Богдановиче Карамзин. Счастливый климат вокруг себя Богданович сумел сохранить и в холодном Петербурге, где писал «Душеньку», наслаждаясь решительно всем вокруг.
Карамзин отметил, что Богданович «получил вкус чтением Стихотворных сочинений Михаила Васильевича Ломоносова». Странными способами воспитывается поэтический стиль, странные бывают сближения между поэтами. Непосредственным наставником в поэзии стал для Богдановича Херасков. «Осьмнадцати лет он казался еще младенцем в свете; говорил что думал; делал что хотел; любил слушать умные разговоры и засыпал от скучных», — писал Карамзин о юности Богдановича, который, впрочем, навсегда сохранил счастливые способности к беспокойному любопытству и спокойному сну.
«Он доказал, к несчастию, что авторское славолюбие может иметь пределы!» — с сожалением заметил Карамзин. И действительно, кажется, что написав «Душеньку», Богданович совершенно успокоился; иногда что-то писал, но в основном потому, что императрица просила, — писал, как будто не желая затмить славу «Душеньки» каким-либо новым достижением.
«Душенька» была стихотворным переводом прозаической повести Лафонтена, который перелагал Апулея, который опирался на некоторые дошедшие, некоторые не дошедшие до нас сказания, которые коренились в ныне позабытой античной традиции. Похожим опытом стихотворного перевода прозаического французского текста была «Телемахида» Тредиаковского. Оба перевода значительно превзошли исходные тексты. Как несколько наивно, но от того не менее верно утверждал по этому поводу Карамзин: «хорошие стихи всегда лучше хорошей прозы…»
Справедливости ради следует отметить, что Богданович соревновался с гением, а Тредиаковский — с посредственностью.
История Амура и Психеи, история тайного брака с непонятно кем — может быть, чудовищем, может быть, красавцем, — надо посмотреть при свете, увидеть его красоту и пропасть, — такая история долго и плодотворно кочевала по европейской литературе: была французская сказка о вороне, был наш «Аленький цветочек».
«Душенька» написана разностопным ямбом — получилась древняя повесть, написанная вольными стихами. Это был басенный размер, поэмы так не писались — уже в этом была заявка на оригинальность. Но древние повести только так и стоит пересказывать — в вольных, совсем вольных стихах, ведь мифы живы, только пока они не закостенели, пока их перевирают кто во что горазд увлекающиеся и талантливые рассказчики.
Русская античность, которая достигла своей вершины в произведениях Вячеслава Иванова, началась с поэмы «Душенька». Богданович не был знатоком мифологии, он ориентировался на образцы французские, в лучшем случае, позднеантичные, но когда направление выбрано правильно, то всё как-то само собою получается — душенька помогает! Через голову Лафонтена, Апулея и других Богданович заглянул в Элладу и набрался там чистого, истого вдохновения.
У хладных берегов обильной льдом Славены,
Где Феб туманится и кроется от глаз,
Яви потоки мне чудесной Иппокрены, –
просил Богданович, — и потоки не замедлили явиться.
Иным являлись там мегеры,
Иным летучи дромадеры,
Иным драконы и церберы…
Летучие дромадеры — это просто прекрасно! И, кажется, верблюд — это какое-то особое животное для Богдановича, волшебный помощник его поэзии, вроде серого волка из народной сказки. Где в поэме предполагается возможность, что читатель заскучает — так давай туда верблюда! — кто тут не улыбнётся?
О змей Гарынич, Чудо-Юда!
Ты сыт во всяки времена;
Ты ростом превзошёл слона,
Красою помрачил верблюда…
Есть в «Душеньке» чрезвычайно смелые в своей образности строки:
Тогда и дневное светило,
Смотря за горесть сих разлук,
Казалось, будто сократило
Обыкновенный в мире круг
И в воды спрятаться спешило.
В русской литературе есть много текстов сильнее и оригинальнее «Душеньки», но только читая Богдановича, непосредственно ощущаешь, что такое чудо: как в такое время и в таком месте могли появиться такие стихи? Не иначе, как Муза нашептала! И это получается самое рациональное объяснение.
Овидий, лживых лет потомственный писатель,
Который истину нередко обнажал,
Овидий, в самой лжи правдивых муз приятель…
Богдановичу удалось высказать какую-то правду о душе, о любви, которую никак невозможно сказать напрямую, без поэзии. Потому что любовь… Нет, без поэзии совершенно невозможно сказать!
Слава Богдановича оказалась недолговечна.
Поэму «Душенька» вспоминают не часто, а, вспоминая, часто путают, называют по-чеховски «Душечкой». Видимо, кислый скепсис прозаика для нас ближе и понятнее светлой радости поэта. Такие времена, такие нравы…
Святого старца риза
Не скроет людогрыза;
И добровидна маска
Кусаке не прекраска.
Богданович собрал и издал в трёх томах русские пословицы. Это тоже был пересказ в вольных стихах. Среди этих пословиц есть настоящие маленькие шедевры. Вот например:
Во имя Божье Тит
Иконы золотит
Из грабленого злата,
Что силой взял у брата.
Эта часть творческого наследия Богдановича забыта совершенно.
Богданович писал стихи гладко и легко, но стоило перейти на прозу, так он спотыкался буквально на каждом слове. Две его прозаические пьесы — «Радость Душеньки» и «Славяне» — не имели успеха.
В пьесе «Славяне» у него предки русских, кажется, с самим Александром Македонским схватились. Такая историческая вольность даже по тем временам была чересчур.
Богданович участвовал в журнале княгини Дашковой «Невинное упражнение»: лучшего названия для журнала, где публикуется Богданович, и не придумаешь.
Анатолий Найман в своей книге «Русская поэма» выделил пять главных текстов: «Медный всадник», «Мороз Красный нос», «Облако в штанах», «Двенадцать», «Поэма без героя», но ввёл в книгу дополнительную главу, чтобы начать рассказ о поэме с «Душеньки». И в самом деле, неровня могучим сёстрам, «Душенька» задала русской поэме — вообще русской поэзии — какой-то удивительно чистый и подлинный тон.
«Предки мои, служив верою и правдою государю и отечеству… не оставили мне примера вознести себя выше обыкновенной тленности человеческой», — писал Богданович в предисловии к «Душеньке» и ошибался: не только душа нетленна, но и «Душенька».
Жизнь Богдановича не была богата событиями, творчество — интересными текстами. Он просто был идеальным автором для поэмы об идеальной любви.
По всему творчеству Богдановича кажется, что он умер молодым — это не так, он прожил 59 лет — для тех времён это, конечно, не аредовы веки, но возраст весьма почтенный.
«Дафнис и Хлоя» Лонга была пронизана нежным закатным светом уходящей великой эпохи, Пан не умирал, но оставлял свои владения иным, высшим, лучшим силам. «Душенька» была залита ясным, свежим светом восходящего солнца. Не вина Богдановича, что вскоре небо затянуло свинцовыми тучами и светлого дня мы так и не дождались.
Среди книг, которые можно перечитывать, «коль мысли чёрные к тебе придут», «Душенька» — один из самых душеспасительных и утешительных текстов.