Большое поэтическое произведение, посвященное Пушкину, должно было бы привлечь внимание всего русского поэтического сообщества. «Сквозь два столетия» названа автором эпистолярной одой и написана эта ода в 2022 году, напечатана теперь, но в месяц пушкинский ‒ видимо, судьба у этой оды счастливая.
«Сквозь два столетия» Игоря Вишневецкого ‒ произведение необычное, сразу в нескольких ракурсах: красотой, звучностью и насыщенностью мыслей. Несколько культурно-исторических панорам наложены друг на друга в движении: Платоновская античность обнаруживает в себе начало и возрастание Рима, сквозь Рим проступает Византия, открывающая двери в Петербург (автор придает этому городу огромное значение, в чем след ленинградской неофициальной культуры, которую он знает очень хорошо) и сакраментальную Москву, а все это вращается вокруг русского языка и конкретно Пушкина.
«Русский язык, показанный в историческом движении» ‒ первая фраза, которая пришла мне в голову после прочтения «Сквозь два столетия».
…ясный камертон,
звучавший при начале новой эры,
чей чистый, равномерный, долгий звон
с восходом солнца бледные химеры
гнал прочь…
«Новый Мир» решился на великолепный шаг ‒ открыть июньский, пушкинский, номер эпистолярной одой. Последствий у этого шага почти нет, только по частным перепискам. И то хорошо. Ведущий сотрудник Пушкинского Дома Константин Лаппо-Данилевский автору (отзыв публикуется с разрешения К. Лаппо-Данилевского) согласен с мнением автора, что это ода, а также «послание Пушкину (а заодно и всей русской поэзии». Эпистолярность, как далее замечает К. Лаппо-Данилевский, — «жанр гибридный, способный впитывать любые интонации и размахи». Он так же отмечает необычное строение строфы. (Это пятистопный ямб, шесть строк, рифмовка АБАБАБ, где А ‒ мужская рифма, а Б ‒ женская). К. Лаппо-Данилевский так описывает масштаб и замысел оды «Сквозь два столетия»: «Империя, зиждительство, разрушение, война, другие народы и проч. — вновь нам никуда не убежать от этих тем, вновь вырабатывать вслед за камертонами наше к ним отношение и трудиться. Думаю, о Вас будет сказано — «потрудился славно», за тот же приз борюсь немало лет…»
Поэт Сергей Завьялов называет это произведение «манифестом» Игоря Вишневецкого, замечая, что этот автор «непрост для понимания». Два отзыва, а отмечены уже достоинства со всех сторон: объем замысла, интересность строфы, и манифестарность.
Обращение «камертон-поэт» звучащее в первой строчке произведения и повторяется потом, как неочевидный рефрен в сложной партитуре. «Сквозь два столетия» действительно очень музыкальна: некоторые фрагменты можно записывать как партитуру. Кстати, Игорь Вишневецкий известен и как автор музыковедческих трудов. Одна из мыслей произведения ‒ взаимоотношения поэзии и музыки.
Если автор не очень много об этом говорит, то читатель (если у него есть поэтический слух) мгновенно улавливает эту мысль и то, как она проникает во все другие. Музыка здесь живет не как средство для выражения опыта или мысли, а потому что она есть, но она создает нужный настрой для восприятия.
Произведение виртуозное и по технике стиха, и по скользящей легкости. Для чтения большого поэтического текста у современного читателя нет мотива, но «Сквозь два столетия», надеюсь, счастливое исключение. Это текст одновременно и летящий, и огромный (воздушная громада), в котором отразилась жизнь русской поэзии от Пушкина до современности.
Всё бывшее пока — настрой
к тому-что-будет обращённых слухов,
качанье колыбели мировой
и клюв сознанья, что с опаской, глухо в
скорлупы бьёт, пока сама собой
не треснет скорлупа бессильных страхов.
Здесь кажется чем-то вроде ошибки переход от воющего «у» (слухов, глухо) к открытому «а» (страхов). Но смотрим выше: свистящие (струнные или скорее щипковые) «настрой» и «собой» окружают полнозвучие «мировой». То есть, «страхов» с его открытым «а» является в данной шестистрочной строфе кодой. На все произведение таких изюмин много. Вишневецкий любит звук, и я бы сказала даже причудливый звук. Момент: то, что в русской поэзии называется диссонансной рифмой, в английской ‒ точная рифма. Вишневецкий знает и любит английскую поэзию, и, полагаю, игра звуков здесь нечто вроде авторской подписи.
«Сквозь два столетия» написана единым телом, если так можно сказать ‒ она делится только на шестистрочные строфы а эту строфу автор, как он сам заметил в переписке, «придумал» специально для этой оды. И однако по мере чтения, во второй половине оды, читатель начинает различать, что в ней есть нечто вроде двух колен, как в мелодии или водопаде: изменяется рисунок переносов, звуковой строй, даже несколько изменяется лексика.
Первое условно-колено идет до «Рифейских гор», что оценит опытный читатель, помнящий географию древних, и представляет собой диалог с Пушкиным (имя которого не называется, но в этой условно-части много отсылок к мемуарам современников, да и пушкинским текстам тоже).
По мере чтения я вспомнила множество произведений: от «Воспоминаний в Царском Селе» (близкие идеи: страна ‒ государство и поэт ‒ язык как самостоятельная сила ‒ поэзия как дом поэта) ‒ и до «Осеннего крика ястреба», написанного, кстати, тоже шестистрочной строфой. «Сквозь два столетия» вызывает в памяти и «Ладомир», и «Двенадцать». У меня даже появилась завиральная идея: что, мол, «Сквозь два столетия» это «Двенадцать» нашего времени, но не настаиваю. У Блока ‒ патруль, у Вишневецкого ‒ поэты.
Мы также, улучшая мысли строй,
желали всяких гнётов облегченья
и за прекрасно сложенной строкой,
за проясненьем речи — проясненья
того, кто паразит, а кто герой
работник и признанья, восхваленья
достоин — ждали, но признанья прав
не наступало: опыт наш был горек.
И паразит — он ловок и лукав —
пускался в праздноречие риторик,
умершего трудяги череп взяв,
пускал слезу фальшиво: «Бедный Йорик!»
И что тогда? Жестокий — и какой! —
бунт против правил и установлений…
Второе колено эпистолярной оды идет от Рифейских гор до финала, оно более патетично, но с хорошей долей сдержанной иронии.
Я люблю терпкую патетику Ходасевича, а Вишневецкий, похоже, чувствует ее очень хорошо. Без «классической розы» и «советского дичка» о русской поэзии в наше время рассказ неполным будет.
Любой из нас — да разве не готов
ускальзывать из чётких рамок снова,
из социальных, мысленных оков,
от власти изменяющего слова.
И кто из нас тогда не Пугачёв?
Все — двойники, все братья Пугачёва.
Ода «Сквозь два столетия» невероятно насыщенная и емкая в смысле культурно-историческом. Русская поэтическая культура первой половины девятнадцатого века переплетается с английской (эпохи романтизма), Роберт Блэр с Державиным, Шевырев с Шелли. Исторические детали даны как то, что важно для развития языка, который для автора восходит к Слову Творящему.
Во втором условно-колене возникает образ Новейшего Рима, поднимающейся над взаимоотношением трудяг и паразитов, воспоминаниями о земле предков и размышлениями о смерти. Здесь проговорено то, ради чего все писалось: «поэзия ‒ наш дом».
Поэзия — наш дом, но этот дом
он рядом с садом, а за садом (раем),
природное — по самый окоём;
…
Это «природное» позволяет говорить о манифесте романтизма. Но каков будет романтизм в наше время, тем более у автора, любящего и знающего Хлебникова? Это очень интересный вопрос.
Здесь внимание: автор видит поэта как фигуру романтическую, творца, второго по Творце, даже со-творца, повелителя словесных стихий и хранителя жизни в речи и языке. Но этот творец находится в оппозиции к социуму и часто окружен «паразитами» и «маловерами».
Романтизм Вишневецкого однако невероятно свеж, актуален и органичен: чувствуется осведомленность в современных ‒ как в русских, так и в европейских и американских ‒ поэтических опытах. Это вызывает доверие. Если автор с такой обширной начитанностью выбрал именно позицию романтизма, это значит, что есть тенденция «перечитать романтиков», как сказал Сергей Завьялов.
Но, пожалуй, самое интересное в оде – язык.
Я бы с удовольствием прочитала исследование о «другом русском языке» Игоря Вишневецкого. Обороты и эпитеты, органичные его поэтике, в текстах авторов, живущих в России, мало используются. У Вишневецкого почти нет сленга (а если есть, то используется точно и по назначению). Его поэтическая речь выспренная, но и сдержанная, а так сейчас мало кто умеет.
…Зная,
что что угодно входит в наш язык,
оттуда выходя преображённым
навеки (прочитавший десять книг
по-русски будет навсегда смущённым), —
я думаю: «Покуда не возник
язык, какому был бы камертоном
не ты». Всё бывшее пока — настрой
к тому-что-будет обращённых слухов,
качанье колыбели мировой
и клюв сознанья, что с опаской, глухо в
скорлупы бьёт, пока сама собой
не треснет скорлупа бессильных страхов.
Меня заинтересовали переносы. Насколько я помню, Ярхо в «Методологии» заметил, что «анжабеман» = моветон. Я сама переносов не люблю, но в этой оде они прелестно и ярко играют. Вещь благодаря им блестящая, переливчатая, радостная. Хитрости искусства в ней выполняют роль фактуры, но так, что они только подчеркивают направление потока.
«Сквозь два столетия» нельзя отнести ни к той литературе, которая делала ставки на так называемый интеллектуализм, ни к нынешней совесткоподобной поэтике, которая всем хороша, но скучна безмерно. Кажется, автор решил запустить воздушного змея над схваткой (это я так льщу нынешней литературной ситуации).
«Поэзия – наш дом». Вероятно, ради этого все и писалось. Даже Новый и Новейший Рим в этом свете ‒ прообразы дома поэзии.
А «Сквозь два столетия» это один из самых ярких оммажей Пушкину в современной русской словесности. В котором видны облака футуристического романтизма, а это новость.
Наталия Черных
Если мы где-то пропустили опечатку, пожалуйста, покажите нам ее, выделив в тексте и нажав Ctrl+Enter.