Литература — не рецептик, а контакт. Искусство — это не выучиться, а потрогать. Пережить, влезть в шкуру — сразу в тысячи шкур.
Литература — не рецептик, а контакт. Искусство — это не выучиться, а потрогать. Пережить, влезть в шкуру — сразу в тысячи шкур.
Кажущаяся бесхитростность этих рассказов похожа на простоту деревянного моста, под которым бездна или бурная река, над которым огромное небо, а вокруг древние темные скалы.
Опять выходит змей, кусающий собственный хвост! Поэтому трагедия триединства — это трагедия раздробленности или трагедия уробороса.
Про любовь? Или про внутренних демонов? Или даже про демонов внешних, искушающих героя?
Человеческая история не так уж и протяженна — память сохранилась всего лишь о нескольких тысячах лет и, соответственно, о представителях нескольких десятков поколений людей.
Есть соблазн сравнивать положение женщин в соцстранах с положением сегодняшних жительниц Первого мира.
Принцип непрерывности работает. Смысловая струна натянута от внутреннего опыта в режиме «здесь и сейчас» к погружению в память, а затем мы переходим к обзору настоящего крупным планом.
Большая часть стихов говорят нам о поэзии, о жизни в искусстве и о судьбе поэта. Язык книги регулярен, взвешен и выверен.
И, как это бывает, на фоне событий мирового значения проживается много личных историй. Боль отражена здесь деликатно, а счастье — щедро.
Создается впечатление, что шестидесятники растлили целое поколение молодых поэтов. Они подарили десяткам талантливых юношей и девушек красивые погремушки, научили артистической лжи и показному цинизму.