Заборцева В. Белым по белому. М.: Русский Гулливер; Центр современной литературы, 2025. 64 с.
Варвара Заборцева — поэт, обильно публикующийся во всех основных «толстых», и электронных журналах, регулярно мелькающий в коротких списках известных премий (например, в «Лицее», премии журнала «Сибирские огни», «Большой книге»). Стихи Заборцевой получали в основном положительные отзывы критиков, на что я всегда реагировал недоумением и несогласием. В этом году Заборцева выпустила свой второй сборник стихов — «Белым по белому», и это — хороший повод поговорить о ее поэтике. Книга уже получила первую рецензию — Павел Пономарев высказался о ней в октябрьском номере «Юности». Рецензия положительная, и, до ужаса непрофессиональная, состоящая из наивных околоромантических общих мест, в духе: «Рождение, жизнь и смерть — все это вещи одного порядка, переплетенные, произрастающие друг из друга и удивительным образом вросшие в поэзию Варвары Заборцевой. Обоснование им она находит в том числе с помощью религиозных мотивов — одного из традиционных способов отражения мира»
Попытка Пономарева поговорить о художественном методе Заборцевой также проваливается: «Ее форма предельно проста и ясна: открытые звук и слог, короткая лаконичная фраза, называние предметов и явлений такими, какими их увидел автор — не приукрашивая и уж тем более не нанизывая на них лишние, красивые, но пустые слова». Удивительно: рецензент не понимает, что мотивы рождения, жизни и смерти, обоснованные с помощью религиозных мотивов, можно найти почти у всех поэтов, как и называние предметов и явлений такими, какими их увидел автор.
Арман Комаров, писавший о подборках Заборцевой в «Знамени», — не менее пафосен и наивен. Он апеллирует к пустым абстракциям вроде «подлинной жизни»: «И что характерно, ее поэзия стремится к корням, старается вернуть литературе подлинную жизнь, а за счет своей фольклорно-деревенской ориентированности встраивается в культурно-исторический процесс возвращения мировых культур к своим национальным истокам». Комаров не показывает, как именно Заборцева «возвращается к национальным истокам», оставляет свой тезис необоснованным. Да и нет никаких «мировых культур» ― есть мировая культура, состоящая из множества национальных.
Рецензия Анны Аликевич более профессиональна и вдумчива, нежели приведенные выше отзывы. Однако Аликевич страдает «вчитыванием» ― видит в стихотворениях Заборцевой то, чего в них нет, необоснованно усложняет простое. В своей рецензии она пишет: «При кажущейся простоте ситуации, она легко накладывается на европейскую христианскую символику — каждый прочтет то, что уже в нем есть. Но вот мы внутри городища: «Упала на сено. // Снизу наш дом ещё больше. // Тянутся, тянутся — Боже! // Брёвна до неба растут». Волшебство — в детском взгляде, в смене оптики, но и старички тут своего рода «дети», им доступно иное зрение. Очевидно, только те, кто уже оторвался от суеты внешнего или еще не заполнен ею, могут увидеть Град. Гостя встречает, как в старообрядческих преданиях, старожил, представитель другого мира, в данном случае это бабушка лирической героини» — в цитируемом здесь стихотворении я не вижу никакой «смены оптики», да и мысль о том, что старики как дети — донельзя банальна. Аликевич пишет не столько о стихах Заборцевой, сколько о собственных ожиданиях от поэзии. Более того, критик некорректно обращается с терминологией: «Народный жанр мог иметь рифму и не иметь ее, здесь же гетероморфный стих, то есть иногда созвучие присутствует, а иногда строка оканчивается «сама по себе»». Во-первых, «народного жанра» не существует, фольклорная поэзия развивается во множестве разнообразных жанров, от эпоса до частушки. Во-вторых, понятие «гетероморфный стих» относится не к рифме, а к ритмической организации. В одном Аликевич права: «Поэтесса однотональна, если можно так сказать, и потому читать ее будет далеко не всякий. Думаю, и противников канонизации такого Русского Севера будет достаточно».
Перед началом, собственно, анализа поэтики Заборцевой хочу осторожно предупредить: я ни в коем случае не противник всего фольклорного, «корневого» и «домотканного». Среди моих любимых поэтов есть, например, Янка Дягилева, активно работавшая с мотивами народных песен, плачей и заговоров. Положительно я отношусь и к Лете Югай — прекрасному вологодскому поэту, тесно связанному с фольклорной традицией. Да и Евфросиния Капустина, схожая с Заборцевой интонационно и тематически — на голову выше.
Одна из главных проблем сборника «Белым по белому» ― декоративность. Заборцева много пишет о Русском Севере, это, если не главная тема, то главный хронотоп ее стихотворений. Но, к сожалению, Север в текстах этого поэта получился скорее аксессуаром, украшением, нежели живым и многогранным образом. Возьмем самое известное стихотворение Заборцевой, помещенное на первую страницу книги:
И зимы на Севере белые,
И ночи июньские белые,
И море — нарочно ли — Белое,
И набело хочется жить.
Побелены печи на праздники.
Побелены избы на свадебки.
Настираны белые скатерти,
Когда подаётся кутья.
И кажется, будто на Севере
Не в землю уйдешь ты, не в землю, а
Под снегом на время укроешься
И талой водою — домой.
Останешься ниткою белою
В рубашке, платке или скатерти.
Побелкой на печке уляжешься.
Узором сверкнёшь на окне.
У лирического героя нет настоящей, живой связи со своим материалом — он скорее наблюдает за статичной картинкой, нежели живет в этом пространстве. Складывается ощущение, что Заборцева создает образ Севера на экспорт, открыточный симулякр для аудитории, питающей слабость ко всему сколь-нибудь экзотичному и «деревенскому».
Заборцева любит вызывать у (не очень взыскательного) читателя эмоции путем обращения к самым простым, очевидным образам: дети, бабушки-дедушки, домашние животные, первый букварь. Безусловно, все контекстуально, и ни один образ не хорош и не плох сам по себе. Проблема в том, что Заборцева никак не остраняет эти предметы, не преломляет и не трансформирует их. Они остаются простой и прямой «слезовыжималкой», как, например, здесь:
Петя закутался в папу.
Я заприметила шляпу.
Машет нездешняя дама:
Возьмите, прошу Вас, до храма!
Пятеро в лодке и пёс.
Ветер его нам принёс.
Или — пример из другого стихотворения:
Как ловко бабушка месила тесто.
И я рецепт учила как молитву.
Руками наизусть запоминала.
Морозы, говорят, ещё придут.
Разнообразные (хотя, на самом деле, однообразные) предметы в поэзии Заборцевой не переходят в иное пространство, они остаются плоскими и бытовыми. Взгляд Заборцевой прямолинеен и описателен, а человеческое чувство не перетекает в поэтическое.
А что мы имеем вместо трансформации, глубоко индивидуального преломления жизни? Вместо этого поэт выбирает уже готовые, автоматические образы, почти штампы. Нет ничего более простого и поверхностного, чем сравнение семейного разлада с расколотым блюдцем, снега — с белым саваном, а смерти — с уходом в облака. Расчет сделан на узнавание, на попадание в определенный тренд, в аудиторию. И эта стратегия (увы) работает — приносит автору серьезный успех. В своей рецензии Павел Пономарев называет Заборцеву автором, выбивающимся из моды, «не таким, как все»: «Скрывать нечего: мода на «тихую лирику» и лирического героя в русской поэзии прошла. Хотя лично я, сказать по чести, очень хотел бы, чтобы эта мода вернулась. Надеюсь, не один я». Но я считаю, что все ровно наоборот: Заборцева удачно вписалась в одно из направлений поэтической моды. Возвращение к истокам, природе и поверхностно понятой духовности — очевидный тренд. Поэтов типа Заборцевой сейчас немало — откройте (почти) любой толстый журнал, и вы в этом убедитесь.
В стихотворениях Заборцевой много обращений к Богу, но индивидуального восприятия религиозного опыта мы здесь не найдем. Бог у Заборцевой тоже получился декоративным. Поэт не создает свой, ни на кого не похожий образ Бога, вместо этого она выдает нечто общепонятное:
Апостол Павел, Ксения Блаженная,
Напротив — Серафим Саровский.
Живут в сторонке — тихо и неброско,
И будто ждут на тихий разговор.
Разговор о высших силах становится просто перечислением громких имен, разворачиванием банальных ассоциаций. Нет никакого конфликта, ни богоискательства, ни богоборчества, никакого взаимодействия с этим материалом. За возвышенными словами ничего не стоит. Вот уж действительно великое умение — превратить что угодно в усредненную открытку.
При всем при этом, у Заборцевой изредка, но встречаются по-настоящему удачные находки. Например, в одном из последних стихотворений книги очень яркое, выпуклое, визуальное начало:
На синей скатерти разлили молоко,
Повесили сушиться и назвали небом.
И так оно высóко-высоко
Повисло без верёвки и прищепок
Но дальше начинается типичная для Заборцевой плоская сентиментальщина: предчувствие весны, зеленоглазый сын, первые капели. Остраняющее зрение поэта проигрывает желанию сделать красивенько и слезливенько. А ведь могло бы получиться хорошее стихотворение. Можно было вообще оставить только эти четыре строчки.
Я уверен, что Заборцева могла бы писать хорошие стихи. Но ее талант давят сразу несколько плит: декоративность, банальность, любовь к простым «слезодавительным» образам. И в результате получается Рубцов для бедных.