эссе
Vide Napule e po’ muore в феврале
«Увидеть Неаполь и умереть», ― пишет Гёте. Именно так звучит неаполитанская крылатая фраза — в буквальном переводе: «Увидь Неаполь, а затем помирай» (а вовсе не Париж — с лёгкой руки Ильи Эренбурга). Однако мне больше нравится другая легенда, по которой необходимо было увидеть «Неаполь и деревушку Мори», чтобы уже всё понять об этой жизни — и в крупных её проявлениях (Неаполь), и в мелких деталях и тонкостях (деревушка Мори).
17 февраля в Неаполе сгорел исторический театр XIX века Саннадзаро. Современники называли театр «прелестным букетом»: зал был оформлен в бело-золотых тонах, с потолочными фресками. Саннадзаро был «театром традиции» — центром художественной системы, объединяющей драму, музыку, танец, варьете. Неаполитанские газеты пишут, что потеря театра — это «глубокая рана в коллективной памяти города, […] театр был настоящей „бонбоньеркой“ из золота и бархата»… Значит, умереть теперь не получится — придётся дожидаться восстановления Саннадзаро.
…Отовсюду виден Везувий. Он кажется безобидной горой, спокойной, покрытой зеленеющими деревьями. Есть такой лишайник — Stereocaulon vesuvianum — он серого цвета и первым поселяется на остывшей лаве. Лишайник полностью покрывает лавовые поля Везувия, придавая им сероватый оттенок, — в лунные ночи лава отливает серебром. Серебряный Везувий! Но за всю неделю луна не вышла ни разу. Может быть, она выйдет теперь только тогда, когда отреставрируют Саннадзаро…
Проблема реставрации — это, вероятно, перманентная проблема Неаполя. Везде ремонт. Ремонтируют всё — латают дороги, красят фасады… под музыку перфоратора и, конечно, горячих неаполитанских разговоров, когда неподготовленному северянину кажется, что сейчас начнётся извержение вулкана… которого, кстати, до страшного «помпейского» не было лет семьсот. Меня же всегда занимала судьба Геркуланума, а не последний день Помпей, который, вероятно, сразил меня когда-то своей брюлловской надрывностью и остался в детстве. Судьба же Геркуланума страшна своим забвением на долгие семнадцать веков. Поэтому отправимся именно туда.
Если Помпеи — это крупный город, с несколькими театрами, стадионом, огромной торговой площадью, то Геркуланум — небольшой приморский городок в три тысячи жителей. Из Неаполя до Геркуланума ходит неспешная электричка. Дальше немного пешком по современному Эрколано и вот он — вход-арка в старый город.
Геркуланум никогда полностью не откопают, потому что бо́льшая часть его находится под новым городом. Но можно побродить по разрушенным, конечно, но сохранившимся улицам, зайти в дома… в одном из них — с большим садом (может быть, это была гостиная), поставили шезлонги и книжные полки. Там растут большое оливковое дерево и несколько деревьев поскромнее. И если в Помпеях стада туристов мнут ногами неровные камни прямых улиц, то в Геркулануме можно просто посидеть на шезлонге. Где-то там впереди — море, но после ряда землетрясений оно отступило — и маячит вдали ещё одним несбывшимся обещанием. Пожалуй, в Геркулануме можно было бы жить — точно есть какая-нибудь «карточка постоянного посетителя» Геркуланума, и тогда можно было бы каждый день отправляться туда под оливковое дерево и пить чёрный кофе из маленького потёртого термоса.
Интересно, когда будет следующее извержение Везувия? С 1631 года вулкан производит почти только малоопасную магму, и, вероятно, период спокойствия вулкана может растянуться на сотни лет. Почти как когда-то растянулся на те семьсот — до 79 года нашей эры.
…Когда произносят фразу о Неаполе и смерти, в ней — вся Италия, театральная, жестовая, с бело-золотыми балконнадами и кровавым бархатом кресел. Но, может быть, дело не в готовности умереть после великолепного спектакля, который предлагают тебе Помпеи и Геркуланум, а в согласии жить дальше среди недолатанных фасадов, неслучившихся лунных дорог — всё здесь существует в режиме отложенного: потенциальное извержение, очередная реконструкция, даже смерть — всё будет потом, после тебя.
Да и вообще Геркуланум не производит впечатления грандиозной трагедии, он живёт в пространстве постоянных раскопок, и, вероятно, навсегда останется частично погребённым под современными домами, под чьими-то кухнями и спальнями…
Ничего не исчезает окончательно, но и не возвращается полной горстью. Может, увидеть Неаполь — это побывать в месте, где Луна, как всякий интеллигентный театральный завсегдатай, предпочитает отсидеться в буфете и занять своё бархатное кресло в самый последний момент.
«Давно я не пил шампанского», или Ich sterbe
В Баденвайлере закрыли на ремонт музей Чехова. В музее том — фужер, из которого он выпил свое последнее шампанское, по крайней мере, сделал глоток, так нам поведала госпожа Книппер. Смерть, явившуюся Чехову в виде фужера, отложили в долгий ящик — на неопределённое время работ, потому что, как ни странно, немцы вовсе не такие хронометры, как принято считать.
Придётся побродить. Как говорил Михаил Яснов, — «пошляться». Шляться будем не очень долго, потому что со времён Чехова городок изменился не так чтобы очень сильно — он по-прежнему маленький, по-прежнему лежит на плато в окружении гор «Чёрного леса», Шварцвальда, которые защищают его ото всех на свете ветров. В зимние месяцы — кроме выходных дней — тут довольно безлюдно. Именно сюда мучительно долго по железным дорогам со всей Европы когда-то съезжались больные туберкулёзом. Да и Книппер, из любви ко всему немецкому, вероятно, затащила сюда Чехова — как он сообщал друзьям — «умирать». Никак не отогнать эту мысль — кажется, и ты умрёшь тут, среди охотничьих колбасок с картошкой и пары-тройки разнокалиберных магазинчиков. И тело твоё повезут на родину в вагоне-холодильнике для перевозки устриц. Но сначала, если будешь сильно кашлять — погонят прочь, как погнали Чехова с Книппер из первой их гостиницы, чтобы не мешать другим постояльцам отдыхать… Поэтому надо сходить в термы, потому что шляться не очень получается — разве что на гору, где стоял памятник Чехову — вернее, его голове — интересная традиция ставить великим бюсты. Памятник уму.
Откуда пошла традиция бюстов? Возможно, она зародилась из погребальной практики римских патрицианских семей — они хранили посмертные восковые маски умерших членов семьи в атриуме семейного дома. Древнеримский историк Полибий (римляне не знали, что до нашей эры жить им спокойно ещё сто семьдесят лет) был несколько шокирован данной традицией — во время похоронной процессии люди-симулякры надевали такие маски, чтобы, наверное, было так: умершие присутствуют при новой, свежей смерти. И как-то эта традиция плавно перетекла в «головы»…
Шляемся. С горы открываются разные симпатичные виды: на широкие поля, виноградники, кажется, на хуторки, на всякую горную растительность, наверное, эта та самая идиллия, от которой хочется стреляться, но сначала — шампанского! И в термы. Немецкая земля этого региона славится своими термальными водами. И правильно делает — это, конечно, вещь.
…Баденвайлер не такой известный курорт как Баден-Баден, но термы его — такие же древние, и рядом с современным комплексом раскинулся музей под открытым небом — роль неба исполняет стеклянный купол, — музей развалин старых римских терм, то есть бань, прекрасно сохранившихся. Почти как итальянский Геркуланум. Термы римляне обычно посвящали какому-нибудь милому богу или богине. В этой земле — Абнобе, богине лесов и рек, которой поклонялись в Шварцвальде, то есть в общем-то Диане. Современные термы же с огромным открытым бассейном и разными горячими внутренними источниками и банями, — хорошая штука в сумрачную зимнюю погоду. В круглом бассейне через равные промежутки времени инструктор предлагает позаниматься гимнастикой. Что-то хтоническое есть в том, как пожилые и очень пожилые немцы, стоя по грудь в термальной воде, повторяют за инструктором полезные движения, занимаетесь, граждане, гимнастикой… и мы занимались, и занимались… и снова хочется выпить шампанского.
Но смерть временно закрыта на ремонт, а великую голову сняли с постамента и упаковали в пузырчатую плёнку истории, пузырьки которой по-прежнему поднимаются из глубин плато. И мы, как римские патриции, надеваем маску и синхронно машем руками в термальной воде, и перед Абнобой проходит вереница масок, фужеров, машущих ей людей, которые скоро придут на новые похороны. Но пока — несколько движений на укрепление плечевого пояса, а тоску по несостоявшемуся запьём шампанским. Главное — не уехать раньше времени в вагоне с устрицами. Но что может быть раньше времени? Может, пузыри земли.
Memento ossium, или Немного о парижских костях
В Париже есть одно место, где вопрос о бренности бытия решён с некоторой — почти безусловной — окончательностью. Это парижские катакомбы. Туда спускаются по узкой винтовой лестнице, и с каждым витком кажется, что ты постепенно соглашаешься с какой-то давно известной мыслью, она вертится у тебя в голове, но пока ещё не совсем оформляется словами…
На земле Париж занимается своими обычными делами: спорит о литературе, уплетает круассаны (на самом деле, нет, круассаны — это еда выходного дня), реставрирует фасады — лицо великого города… Под землёй же аккуратно сложены кости примерно шести миллионов человек. Их складывали постепенно, в XVIII веке, когда кладбища переполнились и город решил проблему довольно рационально: раз мёртвым уже всё равно, пусть полежат компактнее.
На самом деле катакомбы — это бывшие каменоломни, так что под городом существует второй город — тёмный, влажный, без окон, но с дверями, и с бесконечными коридорами. Когда туда перенесли останки с парижских кладбищ, коридоры стали чем-то вроде проходов очень спокойной, я бы даже сказала — умиротворяющей — библиотеки, только вместо книг — кости.
Их, надо сказать, разложили довольно эстетично. Черепа образуют стены, длинные кости лежат позади, создавая что-то типа несущей конструкции. Иногда всё это напоминает декорации к барочной опере, и где-то даже выложены сердечки и кресты — лёгкий декоративный штрих, ведь смерть тоже нуждается в оформлении, нэ с па?
У входа, вернее, над ним — надпись: Arrête ! C’est ici l’empire de la Mort. Остановись. Здесь царство Смерти. Это строки из «Энеиды». Но никто не останавливается, люди бодро идут вниз, и в этом, вероятно, и заключается главная загадка катакомб: откуда появляется оно, это совершенно добровольное желание прогуляться среди костей? Причём, чужих, даже не семейных.
Казалось бы, у туристов есть масса более жизнерадостных маршрутов — набережные Сены, Люксембургский сад, какие-нибудь художественные галереи, Лувр, наконец, но нет: человек отправляется смотреть на шесть миллионов бывших парижан. То есть просто парижан. Мёртвых парижан?
Кости производят удивительно успокаивающее, даже усыпляющее впечатление: довольно быстро начинаешь воспринимать всё это как особый геологический слой: вот известняк, вот глина, а вот слой XVIII века, аккуратно уложенный служащими муниципалитета. Однако у катакомб есть одна особенность. И довольно неприятная. Они длинные.
Сначала ты идёшь довольно бодро: сворачиваешь куда-то, читаешь таблички, рассматриваешь… потом начинаешь понимать, что маршрут устроен весьма продуманно, он постепенно уводит всё дальше и дальше от входа. И вот в какой-то момент возникает мысль: назад не вернуться. Всё. Не в философском смысле (пока что). Коридор односторонний. И движение одностороннее. Только вперёд!
Это довольно поучительный опыт: сначала немного ускоряешь шаг, потом понимаешь, что ускоряться бессмысленно — коридоры всё равно длинные, к тому же тебе никто не сказал, сколько ещё километров (метров? лет?) осталось. Или сказал, но ты не обратил внимания? Потом постепенно принимаешь ситуацию, смиряешься… только вперёд, мимо аккуратно сложенных свидетельств того, что маршрут у всех примерно одинаковый.
Иногда на стенах встречаются латинские изречения о времени, о прахе, о том, что всё проходит. Коридоры поворачивают, иногда расширяются, иногда сужаются, во влажном воздухе пахнет камнем и ещё чем-то… Или только камнем? Где-то капает… В конце концов кажется, что это не я разглядываю черепа, а они меня. А потом мы начинаем идти чуть в гору… и выходим наконец на свежий воздух. Господи, неужели ты отпустил меня на этот раз? Шесть миллионов парижан остаются внизу и, возможно, именно они лучше всех понимают главный принцип катакомб: если уж спустился, идти придётся до конца.
Вообще удивительно устроены европейские города: почти в каждом существует мини-курс по ars moriendi, искусству умирания, только подан он по-разному: где-то это вулкан, где-то фужер шампанского, а где-то аккуратно сложенные кости; города, кажется, договорились между собой, что о смерти лучше всего говорить опосредованно, чтобы не пугать обывателя.
Человек приезжает, шляется, пьёт кофе, смотрит на руины, на мраморные головы и на костяные черепа, пытается понять, что именно ему тут показывают. А показывают, вероятно, довольно простую вещь: жизнь почти никогда не заканчивается там, где мы заранее приготовились её завершить — накупив себе домиков в каком-нибудь Геркулануме. Остаётся сделать несколько движений для плечевого пояса, подождать, пока над Везувием встанет Луна, и идти вперёд по своему коридору, где, как мы уже поняли, назад дороги нет.
Если мы где-то пропустили опечатку, пожалуйста, покажите нам ее, выделив в тексте и нажав Ctrl+Enter.