Алла Дубровская ‖ 73-й сонет Шекспира и роман Джона Уильямса «Стоунер»

эссе

Судьба Уильяма Стоунера изменилась в тот момент, когда он услышал семьдесят третий сонет Шекспира. Как это могло случиться? Лучше все по порядку.

Что может ожидать от жизни человек, родившийся в старом перекосившемся доме, зажатом меж кукурузных полей, на скудеющей серо-коричневой земле штата Миссури? Не удивительно, что Стоунер помнил о своем детстве только то, как с шести лет он трудился на ферме, помогая родителям сводить концы с концами, умудрившись при этом закончить школу, куда ходил пешком за восемь верст. Отец надумал отправить его учиться в университет на агронома. Почему бы и нет? Вернувшись на ферму, — куда же еще? — тот помог бы спасти хозяйство от разорения. Другого будущего для молодого человека никто и представить не мог.

Проучившись исправно первый год, записывая в тетрадки что-то про химию почв и прочие агрономические науки, Стоунер был слегка озадачен обязательным курсом английской литературы, предстоящим ему на следующий семестр. Поначалу и тут все складывалось более или менее благополучно. Он так же усердно записывал в тетрадку разбор стихов Чосера и пьес Шекспира, правда, не справился с проверочной работой, хотя вызубрил достаточно много, чтобы ее одолеть. И вот настал тот самый день, когда Арчер Слоун, — всем известный тип саркастичного профессора (привет от Набокова и Бродского!) — прочел в аудитории 73-й сонет Шекспира.

— И что же этот сонет означает? — спросил он, обведя глазами пугливое стадо непонимающих студентов. — Мистер Стоунер, что означает этот сонет?
В ответ на беспомощное бормотание «будущего агронома» Слоун обрушивает на него поток горькой иронии:
— Это сонет, мистер Стоунер, поэтическое произведение из четырнадцати строк с определенной схемой рифмовки, которую, я уверен, вы помните. Он написан на английском языке, на котором вы, полагаю, некое количество лет изъясняетесь. Его автор — Уильям Шекспир, поэт давно умерший, но занимающий, несмотря на это, немаловажное место в иных из умов.

И он читает наизусть сонет еще раз, обращаясь уже напрямую к Стоунеру:

Мне в душу заглянув, увидишь прах
листвы озябшей, падающей ниц,
когда разор и холод на хорах
сгоняют с мест сладкоголосых птиц.
Увидишь, как заходит солнце, как
на западе, стирая светотень,
рождается прообраз смерти — мрак –
и на ночь опечатывает день,
как на прощанье, вспыхнув над золой
начальных дней, живых ещё вчера,
на смертном ложе пламень золотой
тускнеет там, где был зачат. Пора.
Увидишь — и полюбишь тем сильней,
чем ближе окончанье этих дней.

                       (Пер. Владимира Гандельсмана)

Более того, Слоун читает еще раз две последние строки сонета. И снова спрашивает Стоунера:
— Мистер Шекспир обращается к вам через три столетия. Вы слышите его?
То, что испытывает в этот момент Стоунер, лучше всего передает сам автор романа:
«Уильям Стоунер почувствовал, что, вдохнув некоторое время назад, он так и сидит с полной грудью. Он осторожно выдохнул, отчетливо ощущая, как перемещается по телу одежда. Оглядел комнату, отведя глаза от Слоуна. Солнечный свет, косо проходя через окна, падал на лица студентов так, что они, казалось, светились изнутри в окружающем сумраке; один моргнул, и по щеке, где на юношеском пушке играло солнце, пробежала легкая тень. Стоунер вдруг понял, что его пальцы уже не сжимают так сильно крышку стола. Глядя на свои руки, он медленно повернул их; он подивился тому, какие смуглые у него ладони с тыльной стороны, как затейливо вправлены ногти в округлые кончики пальцев; ему казалось, он чувствует, как незримо движется кровь по крохотным венам и артериям, как она, беззащитно и нежно пульсируя, проходит от пальцев во все уголки тела».

Другими словами, с юным Стоунером происходит духовное пробуждение, ему вдруг открывается неизвестное ранее чувство прекрасного. Потрясение его настолько сильно, что он решается на главный шаг в своей жизни: вместо ненужной ему теперь агрономии, он выбирает английскую литературу, хотя этот выбор означает полный разрыв с прошлым и неисполненный долг перед родителями.

Было ли случайным обращение Слоуна к этому нескладному студенту, с трудом помещающемуся за учебным столом из-за своего высокого роста? В романе нет ответа на этот вопрос. Мне кажется, автор отвел профессору Слоуну роль магистра ордена поклонения прекрасной даме: Английской словесности, — в который он примет «обратившегося» Стоунера через несколько лет. И это посвящение в рыцари «прекрасной дамы» случайным уже не будет.

Ну а что же сонет? Он больше нигде не упоминается в романе, хотя, понятно, что имеет для автора какой-то особый смысл.

Ни один поэтический перевод не передает в полной мере смысл, вложенный Шекспиром в семьдесят третий сонет. Поэтому прочтем его внимательно еще раз, уже используя подстрочник:

То время года ты можешь увидеть во мне,
(That time of year thou mayst in me behold)
Когда желтые листья — или их нет, или осталось мало — висят
(When yellow leaves, or none, or few, do hang)
На ветвях, что дрожат на холоде,
(Upon those boughs which shake against the cold,)
Обнаженных руинах хоров, где недавно пели сладкоголосые птицы.
(Bare ruin’d choirs, where late the sweet birds sang.)
Во мне ты видишь сумерки такого дня,
(In me thou see’st the twilight of such day)
Который после заката угасает на западе,
(As after sunset fadeth in the west,)
Который вскоре забирает черная ночь –
(Which by and by black night doth take away,)
Второй образ смерти, смыкающий всё в покое.
(Death’s second self, that seals up all in rest.)
Во мне ты видишь сияние такого огня,
(In me thou see’st the glowing of such fire)
Что лежит на пепле своей юности,
(That on the ashes of his youth doth lie,)
Как на смертном одре, где он должен угаснуть,
(As the death-bed whereon it must expire,)
Поглощенный тем, чем прежде питался.
(Consum’d with that which it was nourish’d by.)
Это ты осознаешь, и это делает твою любовь сильнее,
(This thou perceiv’st, which makes thy love more strong,)
Заставляя крепко любить то, что тебе скоро придется оставить.
(To love that well which thou must leave ere long.)

Это сонет-прощание, обращение старости в преддверии смерти к юности, которой предстоит жизнь. Два несовместимых состояния, задающих роману тон грусти. Но что, кроме этой тональности и красоты звучания изысканной английской речи, произвело такое ошеломляющее впечатление на Стоунера? Мысль о неизбежности смерти? Но смерть была частью природы, окружавшей молодого человека с момента его рождения на захудалой ферме. До смерти первого университетского друга, убитого на войне, ему не было знакомо чувство утраты. «Когда он раньше думал о смерти, он думал о ней либо как о событии внутри литературного сюжета, либо как о результате медленного, тихого износа несовершенной плоти под воздействием времени».

Значит, чтение сонета профессором Слоуном стало для Билла Стоунера событием эстетическим, с которого началась его любовь к литературе. Но разве таким событием не мог стать любой сонет Шекспира? И почему профессор Слоун перечитывает еще раз последние строки специально для нерадивого студента, чуть не провалившего проверочную работу? «Любить сильнее то, что ты вскоре покинешь…» Это несколько необычное трактование разлуки с любимым умершим: не он тебя покидает, а ты покидаешь его. Разве это не пророчество? Но для его разгадки нужно вчитаться в сам роман.

Для Стоунера превращение из сына фермера в университетского профессора было мучительной метаморфозой. Очнувшись после той достопамятной лекции, он впервые в жизни ощутил себя одиноким, с удивлением наблюдая за разноцветным и многоголосым потоком студентов, разливающимся по кампусу. Чувство отчуждения, но и одновременной причастности дополнялось странным ощущением времени, вернее, как бы его отсутствием, в котором он перемещался вместе с героями книг, за чтение которых принялся с таким же тихим упорством, как раньше работал на кукурузном поле или чистил коровник. Учеба доставляла ему наслаждение. Результаты финальных экзаменов по всем предметам были блестящими. Будущее определилось после разговора с тем же профессором Слоуном, предложившем Стоунеру работу преподавателя «Основ английский грамматики и композиции» для первокурсников при дальнейшем обучении в аспирантуре.

С трепетом и страхом, как молодой любовник на свидание, спешил он в аудиторию, чтобы обрушить на студентов заготовленное страстное объяснение в любви к своему предмету. Но «ощущение чуда», испытанное им когда-то в первый раз на лекции Слоуна, оставалось запертым внутри него. В такие провальные минуты косноязычия он как бы видел себя со стороны: высокий сутулый человек с непослушными жесткими волосами и большими руками, привыкшими к тяжелой физической работе, пытается что-то говорить монотонным скрипучим голосом, навевающим скуку на студентов.

Всё было по-другому на аспирантских занятиях, где Стоунер оживал в обсуждениях и спорах. Там же появились первые и единственные два друга. Это смерть одного из них на полях первой мировой войны вызовет в Стоунере неизвестное ранее чувство невосполнимой потери. Когда-то, еще до войны, этот друг обозначил для Стоунера границы обители ордена поклонения прекрасной даме по имени «Английская словесность»: это Джесси-Холл, университетское здание, превратившееся для таких, как они, в цитадель и пристанище, в храм любви. «…В большом мире тебе некуда было бы податься <…> где всем нам суждено медленное угасание <…> мы все-таки лучше тех, кто барахтается в мирской грязи, лучше всей этой несчастной сволочи. Мы никому не причиняем вреда, мы говорим, что хотим, и получаем за это плату…»

В таком говорении и проходит жизнь Стоунера. Где-то за стенами Джесси-Холла идет и заканчивается война, наступает Великая депрессия, приходит любовь и женитьба, рождение дочери. Семейная жизнь оказывается катастрофой взаимного молчаливого неприятия и вечным чувством вины перед женой и несчастной дочерью, выросшей посреди двух враждебных миров.

Только в Джесси-Холле происходит подлинная жизнь Стоунера: защита докторской диссертации, ее перерастание в книгу и разговор с профессором Слоуном, передавшим ему свой любимый «Обзорный курс английской литературы». Не было ли это тем самым актом посвящения в рыцари ордена поклонения прекрасной даме «Английской словесности»?

Автор пишет, что Стоунер «…отдавался преподаванию до того всецело и самозабвенно, что иные из педагогов, недавно пришедших на кафедру, испытывали перед ним благоговейный страх…»  Думаю, это чувство он испытывал когда-то сам перед профессором Слоуном.

В конце концов, происходит неизбежное: смерть любимого учителя, случившаяся в стенах обители, которую тот никогда не покидал, «медленно угасая», в Джесси-Холле.
На похоронах Слоуна Стоунер «…остро чувствовал, что еще одна часть его самого, его прошлого медленно, почти незаметно отдаляется от него и скрывается в темноте». Разве это не расставание с тем, кого любил?

To love that well which thou must leave ere long.
Сильнее любить то, что вскоре должен будешь покинуть… уже покинул.

И все же настало время, когда жизнь Стоунера стала «почти такой, какой он хотел». Это означало мир в доме, в котором каждый старался соприкасаться как можно реже друг с другом, и напряженная работа в «обители», где его, наконец, оставило чувство «косноязычия», неумения донести словами до студентов свои чувства и мысли.

«Временами его так подхватывало и несло, что он начинал заикаться, жестикулировать и переставал обращать внимание на записи к лекциям, которыми обычно руководствовался. Поначалу его смущали эти всплески энтузиазма, он досадовал на свое слишком фамильярное обращение с предметом и извинялся перед студентами; но когда они начали подходить к нему после занятий, когда в их работах появились намеки на воображение и ростки несмелой любви, он стал решительнее делать то, чему его никогда не учили. Свою любовь к литературе, к языку, к таинственному выявлению движений ума и сердца через малозначащие на первый взгляд, странные, неожиданные сочетания букв и слов, через холодный черный шрифт, — любовь, которую он раньше скрывал как нечто недозволенное и опасное, он стал выражать — вначале робко, потом храбрее, потом гордо…»

Это было время «горения» — прилива творческих сил и замысла написания новой книги. То, что испытывал Стоунер, укладывалось в одно слово: вдохновение, — и оно приносило ему радость и счастье. К своему удивлению, он заметил, что приобрел популярность. Студенты набивались в аудитории на его обзорные курсы, а семинар для аспирантов был переполнен.  Так случилось, что этот семинар стал полем сражения профессора Стоунера.

Всегда уступчивый и скромный человек, склонный к рефлексии, Стоунер оказался непримирим к попытке «черного» магистра Ломакса, пришедшего на смену профессору Слоуну, «принять» в орден поклонения Английской словесности нерадивого аспиранта, «бездна воображения» которого заменяла знания. Для Стоунера он был чужаком, занесшим в святую обитель из «внешнего мира» бациллу лжи. Его несговорчивость привела к открытой вражде с Ломаксом, стоившей Стоунеру главной потери в жизни — любви Кэтрин Дрисколл.

Думаю, 73-й сонет, как никакой другой, навеял автору поэтичность и грусть расставания этой пары. Их история началась на семинаре Уильяма Стоунера в Джесси-Холле. Кэтрин была не просто молодой аспиранткой, влюбленной в своего стареющего учителя, она принадлежала к одному с ним ордену. Ей удалось застать последние отблески «сияния того огня», которым был охвачен Стоунер в своем служении английской словесности. Их расставание было вынужденным, Кэтрин бежала из Джесси-Холла, чтобы навсегда остаться в памяти Стоунера. И снова вспоминается строка из сонета: «To love that well which thou must leave ere long» (Сильнее любить то, что вскоре должен будешь покинуть)… Позднее она напишет книгу, вдохновленную его идеями, с посвящением У.С.

Незаметно протекут годы угасания, озаряемые иногда «блаженным до изнеможения трудом» преподавания. Время жизни, отведенное Стоунеру автором, подходит к концу в последней главе романа. Уходящее солнце освещает корешки книг на полке у его постели. Он уже не может их читать, но может до них дотронуться, и это прикосновение вносит покой в его угасающее сознание. Книги… единственная подлинная страсть его жизни. Сын малограмотного фермера, не знающего ничего, кроме труда на земле. Юноша, пешком добравшийся до университета. Молодой человек, пробужденный голосом учителя, ставший вдохновенным служителем своего дела — передачи любви к английской словесности. Вот он последним, вдруг обретенным усилием, открывает книгу, конечно же, свою книгу, написанную им много лет назад.

«Он позволил пальцам пробежаться по страницам и ощутил в этих страницах трепет, словно они были живые… Солнце светило через окно на страницу, и он не мог разобрать, что на ней напечатано. Пальцы разжались, и книга сначала медленно, а потом быстро заскользила поперек неподвижного тела и канула в тишину комнаты».

…как на прощанье, вспыхнув над золой
начальных дней, живых ещё вчера,
на смертном ложе пламень золотой
тускнеет там, где был зачат. Пора.

В Джесси-Холле мало кто вспоминает Стоунера. Людям немолодым его имя напоминает о конце, который их всех ждет, а для молодых оно ничего не значит.