Владислав Дорофеев ‖ Два камешка в рот

травелог

Лишь на пароме я осознал, что вокруг меня нет ни одной тетки. По одной детали: туалет только мужской, причем не запирающийся. Паром на Афон ‒ это уже мужской мир, иных здесь нет.

Обычно на черепах писали год упокоения, имя и профессию, национальность, социальный статус, или только то, что известно, потому что вместе с монашескими черепами, черепа усопших паломников и послушников. На одном черепе написано – «портной», на нескольких – «доктор». Среди подписанных, русские, греки, болгарин, румын.

«Порой такого наслушаешься от паломников, таких людей тут порой встретишь, что «как в аду» себя чувствуешь. А ночью во время службы на балкон выйдешь, «как в раю».

Тогда для меня уточнилась моя духовная родина – не вообще православие, а русское православие!

Мужская легенда

В салоне самолета пахнуло ладаном. Через пару рядов от меня сидел монах, который после взлета, откинувшись на спинку кресла, вероятно, чтобы уснуть, надвинул по-детски на глаза ермолку, примерно так мальчишкой я надвигал на глаза кепку, когда ложился на спину на безветренной стороне крыши под теплым солнцем.

В любом полете наступает равновесное состояние, ближе к середине, когда далеко от старта и до посадки, кажется, время даже останавливается, и вот уже состояние полета становится главным и единственно возможным состоянием пассажира.

Вслед новое ощущение ожидания. И взгляд на происходящее и предстоящее из состояния полусна, тонкого сна, будто не телесный взгляд, не через телесные глаза. Взгляд отрывается от тела. И как бы разрыв происходит между взглядом и состоянием. Я смотрю на руки, а они будто бы мне не принадлежат, ими водит кто-то иной. Будто я смотрю из глубин души, но посредством еще телесного зрения, еще с помощью глаз. Необычное, неожиданное, новое состояние. Пограничное состояние. Устремленная душа, стремительная душа.

Русская речь в салоне преобладала. Греческие вкрапления. Но и этого греческого включения было достаточно, чтобы вызвать к жизни особенную атмосферу коммунальной квартиры в салоне самолета.

Внизу Карпато-Балканский хребет, преобладает темно-коричневый оттенок, переходящий в темно-бурый, благородный цвет. В распадках между гор наслоения облаков, будто снег, и по отрогам, цепляясь за скалы, легкая дымка тумана, как бы вуалью прикрывая голые пространства там, где нет снега, припорашивающего камни.

Маленькая страна Греция. Только что под нами были защитного цвета горы, холмы, и вот уже долина, расчерченная на квадратики полей с кубиками домиков под красной черепицей.

Следом Халкидский залив. Ровная плоскость, кое-где рябь, белые гребешки волн, которые с высоты видятся игрушечными.

Вода насыщенного бирюзового цвета с вкраплениями изумруда и голубого неба над Грецией, как и в ряду со мной миндалевидные изумрудные глаза гречанки, в которых плещется Халкидский залив.

Афон – это 3-й, левый палец из трех пальцев греческого полуострова Халхидики в Халкидском заливе, на севере Греции. Моя цель. Афон – одна из самых ярких и стойких легенд России, православной России. Монашеская мужская легендарная страна, куда нет доступа женщине.

Наслаждался красотой

Готовясь к поездке на Афон, готовишься не к вечности, а к новому этапу в жизни, в который не получается вступить, минуя Афон, думал я тогда. Это была моя третья попытка поездки на Афон. Еду со своим питерским товарищем, поэтом и сценаристом, ЮМ. Это уже само по себе чудо, что удалось его вытянуть, поскольку он разболелся в последнее время.

Поездке предшествовали два года работы над очередной бизнес-книгой, за счет гонорара мы и поехали. Книга писалась порой на пределе физических и душевных сил. Но я знал, что ради большой цели – Афон. Мысль настраивала и успокаивала, укрепляла.

Минувшим августом в Дивеево я сосредоточенно молился у иконы Афонской Богородицы о возможности поездки на Афон, и у мощей батюшки Серафима Саровского, который когда-то говорил, что Афон – это передовая в борьбе с мировым злом. В ряду других, – Почаевская лавра, Иерусалим, Дивеево, назвав Афон вторым по значимости после Святой Земли, хотя никогда не бывал там.

В последние дни перед поездкой я наслаждался красотой жены, ее телом. Возможно, это был последний взгляд из моего настоящего, которое скоро станет прошлым навсегда. А в будущем у меня, возможно, будет иной, думал я тогда, взгляд на женскую красоту.

«Рядом святой лежит»

Перед вылетом на Афон я побывал на первом, историческом, московском подворье афонского Свято-Пантелеимонова русскоязычного монастыря.

Трехэтажный синий особняк, построенный в 19-м веке, в 1-м Хвостовом пер. (метро «Полянка»), высокие этажи, узкие лестницы с высокими ступеньками.

Передавая документы для поездки, афонский послушник говорил о необходимости молиться на Афоне за родных и близких, подчеркивая возможность спасения рода и семьи молитвами одного праведника в роду, выбранного Богом. На прощанье сформулировал триаду поведения на Афоне: не осуждать – не роптать – благодарить Бога за все.

Послушник показал келью преподобного Аристокля Афонского, старца московского, строителя и настоятеля подворья, умершего 24.08 (06.09) 1918 года здесь же. Все самое необходимое: узкая кровать под человека ниже среднего роста, стасидия, аналой с молитвословом и евангелием, иконками и лампадкой, стол. Ничего из вещей святого не сохранилось.

Устройство и обстановку кельи реконструировали по сохранившейся фотографии, на которой старец, очень пожилой, довольно тучный, но не от переедания, а от водянки (как тогда говорили), то есть по причине нарушений в эндокринной системе, человек с развесистой длинной бородой, в огромных домашних теплых тапках, грузно сидит на кровати.

Когда Аристокль умер, в подвале подворья оборудовали усыпальницу, там и положили тело, в подклети домового храма иконы «Скоропослушницы». После разгрома подворья и выселения монахов, в ноябре 1922 года в здание заселили студентов Горной академии.

В 1923 году тело старца было перезахоронено на кладбище Даниловского монастыря. В 1952 году рядом с могилой Аристокля захоронили блаженную Матрону Московскую (Матрену Дмитриевну Никонову, 1881-1952/2 мая). К Матронушке будет поток страждущих, одному из которых в тонком сне будет видение. Матрона, указывая на могилу Аристокля, сказала, что, мол, «вы все ко мне ходите? Вот же рядом святой лежит».

Канонизирован Аристоклий в 2004 году, сейчас его мощи на втором афонском подворье в Москве, в храме великомученика Никиты за Яузой (метро «Таганская»).

По словам послушника, русское монашество, русская Церковь, связаны с Афоном уже более тысячалетия. Основатель русского монашества преподобный Антоний Печерский пришел в Киев с Афона. Еще в эпоху крещения Руси, то есть в 10-м веке, выходцам из Руси на Афоне был предоставлен в вечное владение скит Богородицы Ксилургу, а в 1169 году, русскоязычным монахам передан монастырь во имя святого великомученика и целителя Пантелеимона.

Расцвет Пантелеимонова русскоязычного монастыря в начале 20-го столетия связан и с пропагандистской работой афонского подворья в России, в частности через издаваемый подворьем журнал «Душеполезный собеседник». Этот период – это расцвет обители. Тогда-то потекли из России значительные пожертвования, причем, не только на Пантелеимонов монастырь, русские деньги помогали и греческим монастырям.

В 1903 году из 7432 святогорских монахов русских было 3496, греков 3276, болгар 307, румын 286, грузин 51, сербов 16. В год Афон посещали около 150000 паломников (расчет методом экстраполяции).

Для сравнения. В 1956 году в двадцати монастырях, скитах и кельях Афона насчитывалось монахов ‒ 1491, из них греков 1290, румын – 94, русских 62, сербов 28, болгар 17. Пропорционально убыванию русских оскудевала Святая Гора.

В начале 21 столетия на Афоне насчитывалось около 2500 монахов, 20 монастырей (17 греческих и один русскоязычный, сербский, болгарский). Все монахи Афона получают греческое гражданство. На Афоне три главных языка общения – греческий, русский, английский.

Один из главных смыслов подворий Пантелеимонова монастыря в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве и Стамбуле, ‒ обретение новых монахов, их испытание, подготовка к Афону, где будет  значительно труднее. Разумеется, это помимо сбора пожертвований и дипломатических необходимых контактов с церковными и светскими властями.

Послушник рассказал, что на тот момент в Пантелеимоновом монастыре было около 70 монахов, со всеми подворьями, в Стамбуле, Москве, Киеве и Санкт-Петербурге. Непосредственно на Афоне около 50 монахов. За десять лет из монастыря выгнали около пятидесяти человек (два десятка монахов, остальные – трудники, послушники). Монастырь правильнее было бы назвать русскоязычным, а не русским, поскольку он находится под управлением Константинопольского (Стамбульского) патриархата.

В Шереметьево пограничница стандартно старательно сличала мою фотографию на паспорте с оригиналом. И все было обычно, пока она не задала вопрос о цели поездки: «Отдых?» ‒ «Паломничество». ‒ Мой ответ произвел на нее впечатление, у нее сменился тембр голоса, она вложила в дежурное – «счастливо!» – теплоту, не обязательную на границе.

Все в черном

В аэропорту в Салониках на стене огромный плакат с иконой Богородицы. Мы в Греции. Слава Богу.

Салоники – это библейские Фессалоники, один из важнейших центров первохристианской церкви, один из важнейших узлов апостольских путешествий Павла. Фессалоникийцам, предкам нынешних салоникийцев, жителям города Thessaloniki, апостол Павел отправил два Послания.

В «Деяниях святых апостолов» (17: 1-5) говорится именно про нынешние Салоники (речь о 2-м миссионерском путешествии Павла; осень 49 г. ‒ осень 52 г.): «Пройдя через Амфиполь и Аполлонию, они пришли в Фессалонику, где была Иудейская синагога. Павел, по своему обыкновению, вошел к ним и три субботы говорил с ними из Писаний, открывая и доказывая им, что Христу надлежало пострадать и воскреснуть из мертвых и что Сей Христос есть Иисус, Которого я проповедую вам.  И некоторые из них уверовали и присоединились к Павлу и Силе, как из Еллинов, чтущих  Бога, великое множество, так и из знатных женщин немало.  Но неуверовавшие Иудеи, возревновав и взяв с площади некоторых негодных людей, собрались толпою и возмущали город и, приступив к дому Иасона, домогались вывести их к народу».

Среди встречающих в аэропорту преобладали гречанки в возрасте. Все они в черных пальто, кофтах, черных же чулках и башмаках полумужского образца. Встречающие одеты неброско, я бы сказал скудно, небрежно. В особенности мужчины.

Скворешни для ангелов

Почти три часа ехали на автобусе от Салоников в Уранополис, с заездами по дороге в разные городки для высаживания пассажиров, в частности, сирийской семьи с двумя детьми, не говорящей по-русски супругой и православным арабом, живущим более полутора десятков лет в России.

Поразила пустота в городках и селах по дороге. Нет людей, много закрытых наглухо домов, заброшенных, недостроенных, вокруг никакого движения. Порой ощущение декораций.

Оливы, поля, поля олив, за горизонт. Оливы Греции повсюду, поля засажены оливами, до горизонта. Оказывается, по словам русскоязычного водителя, невольного гида по причине монотонности дороги, в Греции 120 млн. олив. На 10 млн. жителей. Вечно-зеленое дерево. Богиня Афина подарила оливу людям. Очень неприхотливое. Выкапываешь взрослое дерево, сажаешь в другом месте, оно спокойно принимается. По закону нельзя уничтожить оливу, можно только пересадить. В сентябре олива зеленая, в ноябре становится черная. Растет до 2000 лет.

Греция напомнила Крым. А еще платаны с серебристым отливом листвы. Действительно, зачем Греции экономика, если здесь в середине декабря днем плюсовая температура до +10-15˚C.

Вдоль дороги встречаются придорожные миниатюрные часовенки. Совсем маленькие, квадратные часовенки, размером до метра, обычно на столбике, в некоторых теплилась лампадка. Водитель назвал их эклессаки (от эклессия – церковь), которые ставятся обычно на месте избавления от гибели во время аварии, или по трагическому поводу – смерти человека. Или же в память о ком-то. Каменные, железные, из подручного материала, много их, стильных или вовсе некрасивых, стандартные (фабричные) или самодельные, синие, красненькие, не покрашенные вовсе. Скворешни для ангелов. Потом в Уранополисе я наткнусь на ремесленную лавку, которая под заказ по единому лекалу делает такие часовенки на потоке.

Провинция у моря

Невольная трехчасовая экскурсия по полуострову Халхидики закончилась в Уранополисе.

Дома здесь в два, редко три, этажа. Красная черепица, белые стены.

Греческое типичное домовладение: двухэтажный белый домик, виноградник с беседкой, внешняя лестница на второй этаж, по которой неизменно поднимается, если появляется, греческая пожилая женщина в черных чулках. По периметру домов на уровне второго этажа балконы или галереи.

На улицах много собак, бегущих или живущих по своим делам. Нет прохожих.

В доме на набережной на галерее второго этажа перед дверью квартиры собачья будка со злой собакой, которая сверху облаивает прохожих, приближающихся к дому, или даже просто гуляющих вдоль набережной.

А под галерей с собакой в пластмассовом кресле сидел неопределенного возраста одутловатый грек и противным голосом повторял какое-то слово, с равным промежутком, довольно громко и довольно долго. Он неподвижно сидел и повторял, сохраняя бесстрастное выражение лица, не меняя тональности и звучания несмотря на оглушающий порой лай.

В магазинах иконы византийского письма.

Мирно, по-свойски, принимают русских паломников, на границе, в гостинице, в кафешкам, на улице, в магазинах. Важнейший источник дохода местных жителей в это время года – паломники и туристы.

Ощущение глубокой провинциальности, какой-то домашности, семейственности, первые ощущения от контактов с греками и страной.

Вдоль пляжа из песка растут коренастые невысокие пальмы. Для антуража лодки на песке. Провинция у моря.

«… Если выпало в Империи родиться,

лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далеко, и от вьюги.

Лебезить не нужно, трусить, торопиться…»

(Иосиф Бродский «Письма римскому другу»)

«Зимний Никола»

Большая часть кафешек на берегу закрыто. Зима. В тех, что открыты, тепло, топятся железные печки со стеклянными дверками, получается что-то среднее между камином и печкой. Даже лучше камина, потому что тепла больше, и это тепло теплее. Все печки на дровах, ‒ так дешевле.

Поели в забегаловке на берегу, больше напоминающей столовку. Недорого, большие порции. В меню греческие названия дублируются по-русски. На двоих около 30 евро. Мой ужин: уха, жареные сардины, салат из помидоров, жареный картофель.

Чай с домашней греческой халвой у нас был в другой кафешке, в той, где елка с горящими лампочками и без игрушек, и стеклянная передняя стена со стеклянной же входной дверью, выходящей на Эгейское море.

Нас обслуживала русскоговорящая официантка из Украины. По ее словам, массово, в Греции не соблюдают постов, в частности рождественский. Но уже на Афоне, в монастыре Ватопед, грек-паломник уточнит ‒ шоколад, которым я его угостил, точно без молока?!

В этой кафешке на одной стене картинки афонских монастырей, на другой вытянутое по горизонтали зеркало в широкой деревянной раме, жаркая печка, телевизор, который пришли посмотреть несколько местных жителей и даже священник в специфической митре с выступающим ободком сверху по периметру. Присутствующие в тавере греки встали, когда он вошел. Для греков священник – это депутат неба.

Присутствующие о чем-то негромко переговаривались, что-то попивая, не едят и много говорят. Местные кафешки – это клубы по интересам и средствам.

Рядом с причалом часовенка, ночью завораживающе светившаяся свечным пламенем перед закрытым входом. Утром она будет открыта.

В тот день был «зимний Никола», день памяти святителя Николая Чудотворца. А 25 декабря, когда нам предстоит возвращаться в Москву, будет день памяти святителя Спиридона Тримифунтского.

Диамонитирион

Утром воздух свежий и чистый. Новая рапсодия ясного декабрьского постного утра.

Жизнь в Уранополисе начинается рано: 8.00 – завтрак, 8.35 – получение визы на Афон, 9.30 – отправление парома на Афон.

То есть на завтрак в гостинице 15-20 минут, поскольку еще через 10 минут надо быть в диамонитирионе, конторе по выдаче афонской визы.

Визу может получить человек любого вероисповедания, поскольку подтверждения веры не требуется.

В диамонитирионе стеклянная передняя стена, за которой в большой комнате несколько длинных лавок для ожидания. За высокой конторкой три короткостриженных полицейских, сверяя наши  фамилии в паспортах со своей базой, спокойно, без суеты выдавали визы на Афон, по 25 евро: лист А4 телесного цвета на греческом, с печатью и символическим изображением Афона.

А вошедшему вместе с нами монаху, свободно изъяснявшемуся на греческом, как и мы предъявившему паспорт гражданина РФ, визу на Афон не дали.

В нашей группе четыре человека: журналист, поэт, строитель, экономист. Когда мы шли по набережной после получения афонской визы, чтобы купить билеты на паром, из кафешек выходили зазывалы. Приглашали позавтракать.

Утром, в этой провинции у моря оживленно. В ходу маленькие мопеды. Пунктиры движения прочерчиваются к продуктовым магазинам, булочной и причалу, откуда идет паром на Афон.

На набережной монах, большой, грузный, в резиновых тапочках на босу ногу, успокаивал своего товарища, нервно расхаживающего с плеткой, которой тот бил себя, но не сильно, как бы демонстируя.

В кассе на причале купили билеты на паром – 7,50 евро. Кассир ожидаемо доброжелательна.

Паром на Афон

При посадке на паром проверят и визу, и билет. С улыбкой, и пожеланием на-греческом.

На причале паром провожала женщина в черном. Она стояла долго, ее уже не видно было, фигурка почти растворилась в отдалении, но продолжала стоять. Что это? Жажда побывать там, под омофором Богородицы? Или боль потери человека, который поехал в монастырь навсегда: сын, муж?!

Среди русскоговорящих паломников кто-то впервые на Афон, кто-то, как на вторую родину. Или уже даже первую, переживая будущее возвращение в Поволжье, как временное место для зарабатывания необходимых средств, чтобы вновь вернуться.

Поволжский персонаж обратил на себя внимание уже в аэропорту своей взлохмаченностью, отсутствующим взглядом, не то чтобы неприбранностью, и не то чтобы одиночеством, но своей неприкаенностью, своей инородностью, но и своей незлобностью.

Лишь на пароме я осознал, что вокруг меня нет ни одной тетки. По одной детали: туалет только мужской, причем не запирающийся. Паром на Афон — это уже мужской мир, иных здесь нет.

Кретин

На пароме несколько кают для пассажиров. Кто-то спит, кто-то беседует. Монахи с посохами. Одна каюта, поменьше, для ожидания, лавки вдоль стен. Еще одна большая с барной стойкой, где можно купить кофе-чай, что-то попить. Цена за чашку чая, как в Мишлене.

Из большой каюты дверь в каюту для монахов, для иноков. У некоторых монахов на шапочке красный крест. На Афоне иеромонахи не носят наперстных крестов, только приезжие. У афонских кресты вышиты на мантии.

Монахи аскеты, но не все. Есть толстые, и эти толстые, преимущественно греческие, с огромными животами и надменными взглядами.

Выделяются русскоязычные монахи, они отличаются простотой, не изысканностью, но и внутренней сосредоточенностью без лишней экспрессии и маяты. Русские монахи деликатнее и демократичнее греческих, никогда не сгонят паломника, даже если тот уселся на насиженное и облюбованное монахом место. В отличие от греческих монахов, которые не церемонятся. Эта деталь говорит о большей смиренности и большей строгости русской души. Поскольку любая страсть и любая зависимость постыдны, поскольку на грани гордыни.

Национальные паломники не столь различимы друг от друга.

Некоторые монахи все время плели фенечки, четки, крестики из черных и др. цветных нитей, то есть занимались рукоделием. И на пароме, и потом уже на Афоне, в автобусе, на причале, в ожидании или созерцании.

Один убогий старичишка торговал на палубе своим рукоделием, совсем не дешево. За 5 евро продал мне четки черные на 37 узелков, и 38 центральный. Почему именно столько, спрашиваю? Да, так сделалось! Другого ответа, видимо, нет.

В каюте, которая поменьше, где народу поменьше, я сделал снимок. В кадр попали три человека в монашеском облачении. Сделал это недостаточно скоро, один из троих, седой с окладистой бородой, в очках с затемненными стеклами, заметив мою манипуляцию, возмутился, как-то скандально, по-цыгански. Я показал жестами, мол, я снимал часть каюты, на что он жестами дал мне понять, что, мол, я врун, потому как объектив захватывает шире. Чтобы мне досадить, наставил на меня телефон и начал меня снимать.

Кретин, ответно подумал я.

Прав ли я, снимая, не обращая внимания на предсказуемую реакцию? Да! Я – журналист. Это ‒ моя работа. Это как если бы запретить хирургу смотреть на обнаженное тело красивой больной.

Плывем вдоль берега, древняя техника каботажного плавания.

В камне

На причале Свято-Пантелеимонова монастыря нас встретил послушник, и повел в горку, в архондарик, в монстарскую гостиницу. Бывает, в Пантелеймонов монастырь единовременно приезжают до 100‒200 паломников, но сегодня с десяток.

Русскоязычный Пантелеимонов монастырь, единственный на Афоне, в котором архондарик за монастырскими стенами. Первым делом, предложив оставить вещи, и собрав наши паспорта, нас отправили в трапезную, где предложили чай, хлеб и рахат-лукум, все вкусно. Затем нас определили по номерам. Поселили в комнату на четверых. Можно жить.

В монастыре все в камне. Стены из гранита, мостовая из булыжника. Гостиница из каменных блоков, в четыре этажа. Каменные полы, лестницы, все основательно, крепко. Удивительно, как долго все здесь работает. Функционирующий кран 1907 года в настенном питьевом мраморном фонтанчике.

«Здесь даже биде в туалете, ‒ произнес мой товарищ с придыханием после первого посещения монастырского туалета. – Европа!».

В архондарике всюду печи, их довольно много, буквально через каждые несколько метров. Это означает, что здесь и в самые холодные дни и ночи тепло.

Но и использование солнечных батарей в Свято-Пантелеимоновом монастыре – это уже норма, обыденность. Без солнечных батарей, пожалуй, уже и не организовать быт на Афоне. Новая самодостаточность.

Делу ‒ время

Часы показывают греческое и византийское, по факту стамбульское (константинопольское), время.

Нет часов с московским времнем. Неуважительно, подумалось, ведь большая часть паломников в этом монастыре, а с ними доходы, из России, в Москве аж два монастырских подворья. Это был первый знак чуждости, чужеродности.

Жизнь в монастыре устроена просто ‒ восьмь часов служба, восемь часов работа, восемь часов отдых. Три круга службы по византийскому времени, опережающему московское а пять часов, греческое на семь: в Греции 19.25, в Москве ‒ 21.25, а по византийскому времени, 02.25 следующего дня.

Первая трапеза по византийскому времени ‒ 17.00-17.30 (12.00-12.30 – мск.), вторая, около 22.15-22.30 (17.15-17.30 – мск.). Для паломников в промежутке 9-12 часов (мск) чай с хлебом и афонским лукумом, в отдельной трапезной в архондарике. Во время поста, в понедельник, среду и пятницу, у монахов одна трапеза.

Сон в течение суток разбит на три части, первая – час-полтора, вторая – не более часа, третья – пять-шесть часов.

Через несколько дней привыкаешь к распорядку жизни в монастыре. К ежедневному восьмичасовому церковному циклу из трех служб.

Работа во все остальное время, оставшееся от службы, сна и трапезы.

В итоге вырисовывается круг жизни. Логичный, ясный, прямой.

«Делу время – молитве час», – говорит человек-колокольчик за 30 минут до службы, и за 15 минут до трапезы, обходя с колокольчиком коридоры в братском корпусе.

Традиции

Между архондариком и центральным входом в стене, окружающей монастырь, оливковый сад, невысокие, но некоторые очень старые оливы, им, наверное, не меньше двухсот лет, короткие, им, видимо, не дают расти, обрезают, чтобы не поломались от ветра с моря, и не загнулись от холода: коренастые крепыши с серебристым отливом стреловидных листьев и серыми морщинистыми от возраста стволами.

Здесь же растут мандарины, апельсины, хурма. Есть можно только упавшее. Рвать не благословляется.

На территории монастыря идеальный порядок, чистота, будто какая-то огромная метла прошлась по каменным дорожкам, стенам храмов, всюду и всё радует глаз, цветущий кустарник, деревья, словно подрезанные огромными ножницами садовода-великана.

Слева от входа в монастырь, который закрывается в полночь по византийскому времени, маленькая ротонда с античными колоннами из темно-зеленого мрамора, с внутренней стороны, между колоннами, икона с изображением Богородицы в полный рост, в темно-синем до пят одеянии, из под которого выглядывают алые носки туфель, красивая полуизогнутая шея, плат закрывает волосы.

Красивое сочетание цветов, почти не ученически сделанные глаза, почти не испорченные неловкой или не очень умелой рукой. Внутри ротонды фонтанчик из белого мрамора, вода просто наполняет внутреннее углубление, пульсируя откуда-то снизу, и стекает вниз, исчезая незаметно. Изящно.

Вечером перед службой мрамор фонтанчика протирал монах, у которого послушание продавца в церковной лавке.

Здесь все предметно. Здесь красота – это не отвлеченное понятие, не просто этическая или эстетическая величина, но функциональная сущность, поскольку красота спасет мир, и красота здесь не отвлеченная величина.

Удивительно, как естественно в Пантелеимоновом монастыре сочетаются русские, античные, греческие, византийские, мотивы.

Снимать на территории монастыря нельзя. Впрочем, без фанатизма. Оливы, закат-море и пр., можно. Или центральный вход за монастырские стены, который закрывается настоящими крепостными воротами, массивные брусья обшиты толстенным железом, клепанным, причем, все сделано по настоящему, на ночь ворота закрывает поперечный брусок.

Как снопы

Двуглавый византийский орел повсюду, в оформлении служебной атрибутики и в храме. Возможно, важнейшая ценность русскоязычного Свято-Пантелеимонова монастыря – сохранение и развитие византийской службы, в качестве афонской духовной лаборатории. Пять веков уже нет Византии, первой православной империи. Но есть духовное наследие, которое используется в практической жизни.

Здесь традиция не прерывалась.

При входе в главный монастырский собор, во внутренней галерее, справа от входа, мраморная стасидия, на ее правом подлокотнике четки. Изо дня в день. Всегда. Для кого? Кто их перебирает?

Во время коленпреклоненной молитвы монахи валятся на пол, как снопы, поочередно, будто под ветром.

В какой-то момент между двумя частями храма опустили занавес из бордового бархата с золотым шитьем. Затем отодвинули. Затем свет выключили, остался в храмах лишь свет свечей.

В полумраке лица, позы, движения, но ведь и тени нет. Сама суть предмета выявилась, человеческая основа. Я закрыл глаза, и будто полыхнуло в глазах, будто внутренняя дверь отворилась, и оттуда свет, много, но что там, за светом, и вместе со светом.

Трапеза русская

После службы все, монахи, послушники, трудники и паломники, отправились в трапезную, на территории монастыря, через небольшую площадь, напротив центрального храма. Пятачок между центральным храмом и трапезной служит местом встречи монахов, до и после трапезы.

Огромная полупустая трапезная, вмещает за раз до 450 человек. Я насчитал за трапезой около полусотни монахов и около тридцати послушников и паломников. Столы на двадцать человек, по две лавки с каждой стороны, на лавке – по пять человека.

На левой от входа стене роспись во всю стену – «Истязания преподобной Феодоры. 20 воздушных мытарств Феодоры за грехи»; на правой – второе явление Христа, под трубные звуки ангелов.

Во главе круглый стол, за которым сидят настоятель, духовник, почетный гость, сегодня гостил греческий епископ. Все едят одинаковую еду. Демократично. Правильно. Перед Богом все равны.

Еда под чтение вслух святоотеческих текстов. Монах читает, положив книгу на спину деревянного лакированного имперского двуглавого орла, притороченного к деревянной трибуне.

Железная посуда из нержавейки. Меню: суп, гречка с овощным рагу (или чечевица, или печеная картошка, или сладкая каша, или  кулеш и др.), фасоль, оливки, хлеб белый и черный, джем, халва, чай, вода.

На еду 15 минут. Монахи успели за 10 минут, сидели, ждали. Пока паломники управятся.

Затем послушание, уборка посуды. Еды в тарелках не осталось. Выскребли. Смели все.

После трапезы около двух часов отдыха и свободного времени, следом ночная служба.

Сон

Картинно во время ночной службы спят монахи в стасидиях. Кто выложил руки на подлокотники, и, облокотившись на одну из них, спит. Кто-то спрятался почти в глубине стасидии, и в ночи почти слился с пространством ночного храма, его уже почти не различить внутри стасидии, даже кажется, он перешел из бытия материального в нематериальное, может быть духовное.

У местных монахов преимущественно острый взгляд. Есть смиренные, есть напористые, есть с ленцой. Типажи видны, их не скроешь. Даже во сне.

Кто-то спит стоя, уткнувшись в руки, скрещенные на весу с помощью подлокотников. Много способов знают монахи, чтобы скоротать службу и вырвать кусок сна.

Другой ушел глубоко в кресло, подтянул ноги, пытаясь, почти на весу, повторить позу зародыша, чтобы отдохнуть и успокоиться.

В какой-то момент монах специальным шестом раскачивает по периметру паникадило. Феерическое зрелище, огромная люстра с множеством свечей, в диаметре метра три, представляющую собой висящую на нескольких цепях, плоскую ленту со свечами и бронзовыми яйцами снизу.

В этой мизансцене сильная страсть молящихся очевидна без слов, в движении обнажаются человеческие эмоции и страсть.

Лунный свет

Тихая ночь. Полная луна. Эгейское море дышит, но не движется. С балкона пятого этажа братского корпуса, где находится Покровская церковь, удивительный вид открывается на монастырь и окрестности. Кажется даже холмы афонские сейчас в унисон молитве, что льется из алтаря и храма. Удивительное сочетание рукотворной красоты и природной, гармония. Так достигается гармония. Равновесие. Просвечивает внутренняя глубина мира, кажется, что сквозь контуры материального мира просвечивают, выглядывают, проступают очертания внутреннего нематериального мира. Духовизация окружающего мира. Это уже почти совершенство. Совершенное равновесие. Луна скрывает тени, углы и предметы, создавая иллюзию текучести мира, взаимного перетекания, материального и духовного миров, мир становится эфемерным. И оттого искушающим. Потому что хочется продлить паузу, минуту растянуть, но этого делать нельзя, эта минута тебе не принадлежит, она не твоя.

Лунный свет смягчает все грани и границы предметов, которые под лунным светом сливаются в единое полотно, ненавязчиво перетекая друг в друга.

Над этим великолепным нерукотворным полотном на берегу Эгейского моря, воздух редкими линиями прочерчивают летучие мыши, ставя росчерком пера авторства свыше.

Или же это было видение наяву, и в эту минуту растворилась граница между материальным и ирреальным мирами, и мы увидели наш балкон в другом мире, в мире духовных сил, в мире иррациональных материй.

Ночной вид с балкончика Покровского храма на пятом этаже братского корпуса очаровывает.

Штатный фотограф

На фоне этого великолепия такой обмен репликами состоялся между нами и  вышедшим на балкончик размяться монахом, сделать несколько физических упражнений.

«Красиво! Какое великолепие!»

«Это вы свое состояние перекладываете на окружающую действительность, и кажется, красиво. А так, ну, что луна!?».

«Так ведь красота спасет мир».

«Не с того начинаете, не с того. Красоту надо искать в себе». И монах, видимо, чтобы не поддаться захватившему его раздражению, порывисто удалился.

Лунный монах окажется отцом Викторином, по сути, штатным фотографом Свято-Пантелеимонова монастыря. Простой, но ранимый и обнаженный человек, совсем не публичный. Действительно, как он потом скажет, он удалился с балкона после моих слов о красоте, чтобы предотвратить выплекс гнева. Раздражительность затмила рассудок. Извинился за тональность своих реплик.

На Афоне с 2002 года. Ему было тогда 50 лет. Сам из Бийска, с Алтая. Впервые приехал на Афон в 1998 году, паломником, и подумал, хорошо бы остаться. Но решил, что это невозможно, мол, дома «такие завязки» (он так и сказал). Самый трудный вопрос, заручиться согласием родных на отъезд в монастырь. Но сыну более тридцати, а жена согласилась, и даже высказала намерение уйти в монастырь, но пока не ушла. Он ей переписал свою пенсию, она еще работает при храме, так что она сейчас деньгами обеспечена лучше, нежели когда они были вместе. Фотографией занимался всю жизнь. Желая нас с товарищем угостить, открыл банку зеленого горошка с русской этикеткой, вероятно подарок русского паломника. Удивляясь тому, что мы не едим, упрашивать не стал, набросился и ел горошек ложкой из банки, видимо, соскучился по другой еде, не монастырской. Излишне категоричен. Шконка у него в келье вполне аскетичная. Узкая, жесткая, и, чтобы не засыпать надолго, примерно раза в полтора короче его роста.

Отец Викторин рассказал о нынешней практике скитостроительства на Афоне.

Например, если монаха выгоняют из монастырям, он отправляется на одно из подворий, в Москве, Стамбуле или Киеве, находит спонсора, с суммой $1 млн. возвращается на Афон и строит для себя скит, по сути, представляющий из себя загородный особняк со всеми удобствами, связью, котельной, машиной и пр. А поскольку возводить новые строения на Афоне запрещено, такой скит строится на старом фундаменте, а это можно.

Спасение мамы

В Свято-Пантелеимоновом монастыре подвизался преподобный Силуан Афонский (Симеон Антонов, 1866‒1938).

Преподобный сидел в этих самых храмовых стасидиях, наверняка и в том, в котором сидел я, то есть по сути, я стоял рядом с ним в храме, а после службы шел на трапезу, а потом мы вместе гуляли среди старых монастырских олив, поднимались по этим ступеням, выходили на этот самый берег, по ео тропам, на которых святой нарабатывал практику «умной молитвы», апитывался благодатью Святого духа.

Наверное, он и выглядел просто и обыденно. Но невероятной ясности ума и целесообразности он достиг в своей монашеской жизни!

Пример Силуана Афонского вдохновил в середине 70-х годах прошлого века иеромонаха Илия из Псково-Печерского монастыря попроситься на Афон, в Свято-Пантелеимонов монастырь, где он прослужил тринадцать лет до 1989 года, после чего был вызван и направлен на восстановление Оптиной пустыни, став ее духовником. Спустя годы он станет духовником московского патриарха Кирилла.

Еще через четверть века схиархимандрит Илий (Алексей Ноздрин, 1932‒2025) благословит мою старшую дочь на создание семьи, когда она со своим будущим мужем, подойдут к нему под благословение.

А в возрасте девяти лет, во время ВОВ, в 1941 году Алеша Ноздрин будет иметь отношение к спасению моей мамы, тогда трехлетней соседской девчушке, в орловской деревне Становой Колодезь, где родился и жил с родителями.

Мир тесен, и един.

Не спорь с ребенком

Я исповедался у духовника и благочинного монастыря, архимандрита Макария (кандидат богословских наук, на Афоне с 1987 года), с голубыми вопрошающими огромными миндалевидными глазами, устремленными в собеседника с детской непосредственностью.

На вопрос о детях: «Каждое слово оставляет след в душе человека, тем более слово отца или матери… Вразумляя ребенка, не спорь с ребенком. Просто скажи, что хотел сказать, и отойди, иначе будет «волна на волну». Придет время, ребенок вспомнит слова отца. Вразумлять детей надо до последнего дня своей жизни. Есть духовный закон: из двух зло выбираешь меньшее. Это верно в отношении воспитания детей, на работе и во всем!»

Этот аскет в нелепых теплых черных войлочных ботах, в съехавшей на затылок камилавке, в застиранной старой мантии, с огромными круглыми светлыми глазами доверчивого ребенка, наизусть знающий службу на нескольких языках, энергетический столп монастыря, ответил конкретно на конкретные вопросы.

А лощеный, холеный, самодовольный, с иголочки с головы до пят, стильный греческий монах, с которым спустя пару дней доведется поговорить в греческом монастыре Ватопед, на мой вопрос об отношениях с детьми отделался дежурным ответом насчет любви.

Предметная задача, практическое упражнение, в котором высокая теория соединена с практическим инструментом реализации.

Практическая исповедь у меня вышла. Культура, почти забытая, почти не известная у нас, а, оказывается, она живет в мировом православии, нужно лишь раскрыть сознание.

Архимандрит, несмотря на некоторую согбенность и возраст, неутомим; во время литургии исповедовал несколько десятков человек, поровну, монахов и мирян.

Третья служба суточного молитвенного круга – это литургия.

Костница

Утренние часы, что мы провели в храме над костницей, где архимандрит Макарий служил литургию, а затем в костнице, где он служил панихиду, – это было практическое упражнение, освобождение от обязательности страха перед смертью, освобождение от априори страха, попытка освобождения от страха смерти.

В начале 20-го века паломники здесь жили по месяцу и больше, поскольку длинной и долгой была дорога из России на Афон, плыли и ехали около месяца. Умирали много. Хоронить было негде, вот и выкапывали кости. То есть выкапывали не из назидания, а из экономии места, хоронить негде было.

Если кости после выкапывании оказывались светлыми, их вновь опускали в землю, если темные, янтарно-медовые (темный янтарь или гречишный мед), доставали, очищали, кости складывали отдельно, черепа выносили в костницу, в часовню, в которой служится панихида раз в неделю в ночь с пятницы на субботу.

Монастырскую костницу построили в начале 19-го века, сюда свозили останки из других мест на Афоне, где жили русские монахи.

Черепа уложены в ряды, друг за дружкой, на деревянных стеллажах, выкрашенных зеленой глянцевой масляной краской, с простым поверху растительным рисунком белой краской, – что-то типа розы или тюльпана в листьях, и кое-где красные завитки. По десять зеленых полок в ряд. У подавляющего числа черепов, практически у всех, нет зубов, в лучшем случае, сохранились коренные.

Обычно на черепах писали год упокоения, имя и профессию, национальность, социальный статус, или только то, что известно, потому что вместе с монашескими черепами, черепа усопших паломников и послушников. На одном черепе написано – «портной», на нескольких – «доктор». Среди подписанных русские, греки, болгарин, румын. В костнице 2400 черепов, 1700 черепов подписаны, 700 нет. Последний подписан 1957 г., схимонах Александр. Затем перестали выкладывать черепа в костнице. Кремовые черепа редки, в основном с желтоватым оттенком.

За три последних года в монастыре умер один человек.

Черепа – удивительно – сохранили выражение лица. Я смотрю на череп и вижу лицо. И глазницы, у значительной части черепов глазницы устремлены вверх, но не у всех, у других глазницы параллельно земле.

Мы боимся смерти, у нас стынет кровь от мысли о смерти и воздаянии, а потому к холоду телесному естественным образом добавился холод естественный, порожденный естественным страхом перед смертью. Априори. Страх смерти априори, который есть жесточайшее и глубинное искушение, которое также почти никому не удается одолеть.

Горят свечи. Темно. Холодно. Холод подземелья, но это был не только физический холод, это был душевный трепет, холод страха, который так выходит наружу.

Что можно чувствовать, когда молишься в таком месте? Я – растерянность, по меньшей мере. И уважение к окружающей действительности.

Костница пантелеймонова монастыря – это абсолютная ценность вселенского масштаба, это неоспоримая и уникальная человеческая ценность, одно из откровений человеческой цивилизации, достижение, прорыв и радость сотворчества Богу. Потому что это вещественное доказательство возможности преодоления страха смерти в формуле: «Мы были такими, как вы, вы будете такими как мы».

Панихида в костнице – это шаг к мысли о возможности от освобождения от страха смерти. Практическая сторона такой панихиды в таком месте безусловна и неотвратима по убедительности. Если бы была возможность служить панихиду в таком антураже в миру, жизнь бы стала умнее. Это мой единственный такой опыт. Такого уровня и масштаба осознания, проживания и воздействия на меня.

Все вместе длилось 4,5-5 часов: часы, утреня – два часа, затем литургия в храме над костницей, и завершающая эту пронзительную промзглую до костей ночь панихида – в костнице.

Архимандрит служил литургию в белом одеянии с зелеными крестами и орнаментом, а панихиду в монашеском облачении. Литургию на греческом, панихиду на церковнославянском. На литургии ему помогал греческий монах.

Когда я подошел к архимандриту Макарию под благословение после панихиды в костнице, сказал, после того как я приложился к его истонченной аскезой ладони: «Отдохните».

Время условно

С глубочайшим чувством удовлетворения я вышел из костницы, по-гречески 5ч30 по местному утра, а по-византийски, 12ч30 дня. Темно совсем. Как и положено ранним утром в декабре.

Горят огни на соседнем пальчике полуострова Халхидиков. Всегда ровно и надежно.

Предрассветное море спокойное, с розовато-красными включениями.

Кристальный мир вокруг, чистые ясные формы, кристально чистый воздух, совершенство формы и содержания – вот что такое Афон. Это стремление к совершенству формы и содержания.

М.б. первый после апостольского периода опыт, попытка – выстроить этот путь, когда на земле можно максимально приблизить два мира – духовный и материальный и сочетовать их в максимальном приближении к идеалу, к полноте воплощения.

Скрытая от внешнего наблюдателя афонская монашеская жизнь, из параллельной вселенной, в которой живет Афон.

По меньшей мере, два качества, два достижения, которых добился и которыми обладает афонский Свято-Пантелеимонов монастырь: византийская служба и панихида в костнице. Два практических упражнения.

Византийская служба – это практическое упражнение по экскурсу в историю, подтверждение правды факта существования Византии, от которой остались, память, время и служба. Чего еще желать: время и литургия!

Что еще я понял после нескольких суток пребывания на Афоне?

Молитва здесь дает сил, и удовлетворяет все потребности, включая аппетит.

Время условно, это демонстрирует Афон. Время ничего не значит само по себе, время лишь форма. Чего? Что тогда проистекает во времени, что и куда перемещается и сдвигается, да так сильно и основательно, что это проистечение приводит в итоге к смерти человеческой.

Здесь не прерывалась традиция «умной молитвы». Но что мы знаем о практической, повседневной традиции «умной молитвы», которая здесь поддерживалась на протяжении столетий. То есть не рассуждения, а прямое действие, совет, заточка, инструмент, который уже много столетий в действии.

Ватопед: с лукумом и ракией

В центре греческого монастыря Ватопед выложенная камнем площадь, ведущая вверх к архондарику. Площадь, подобием лестницы, с выступающими  через равные промежутки, примерно на расстоянии шага, из ровной плоскости камнями, которые должны служить опорой в дождь и снегопад. Лестница Иакова.

В архондарике Ватопеда нас встречают с лукумом и ракией (в отличие от чая в Пантелеимоновом монастыре).

Распорядок служб в Ватопеде (по греческому времени): 06ч00 – литургия, 15ч00 – часы, 21ч30 – всенощная.

Бытовые условия в гостинице (архондарике) Ватопеда лучше, чем в архондарике в Пантелеимоне, теплее, свет на ночь не отключают, полотенца размером побольше, а душевые кабины комфортнее.

В коридоре бесплатная кофемашина, которую отключают на ночь. В коридорах пахнет ладаном.

В Ватопеде встретил молодого послушника, из Нижнего Новгорода, амбициозный, горящий стремлением остаться в греческом монастыре, но он не светлый, амбиции заслонили любовь. «Это очень трудно», тяжко вздохнул нижегородец в ответ на мою ремарку насчет необходимости знания  греческого языка.

В Ватопеде 120 монахов, было и меньше, были и лучшие времена, говорит местный архондарик.

Невероятное собрание святынь в Ватопеде: пояс Богородицы (который также вынесут в какой-то момент, к которому стояли миллионы в России в молитвенной очереди), глава Григория Богослова, глава Иоанна Златоуста, удивительные чудотворные Богородичные иконы и др.

После славословия святый пророчицы Анны, вынесли из алтаря для поклонения ее мощи, часть ее главы. Это было сильно.

Все буднично, просто и ненавязчиво, обыденно настолько, что можно было и не заметить, когда пояс Богородицы в длинном серебряном ящике вынесли из алтаря и установили на деревянном складном столике перед аналоем. Прикладывайтесь, молитесь.

В Ватопеде есть местночтимый святой, имя которого неизвестно. Его останки обнаружили случайно, они благоухали, Он захоронен был, стоя на коленях, похоже, он умер в молитве, стоя на коленях. Как батюшка Серафим Саровский. Он благоухает по сей день.

Сила и неотразимость происходящего и в пространстве истории, которая дыханием временем наполняет этот монастырь, в котором каждой эпохе найдется свой закуток в главном монастырском соборе Благовещения Богородицы с его тысячалетней молитвой.

Благовещенский собор 10‒11-го вв., построенный еще во времена Византии, в оформлении византийские мотивы, в частности двуглавый орел. Собор с одним куполом (как Софийский в Стамбуле), византийской постройки, внутри с большим количеством помещений и закоулков, ходов и тупиков. Каждому найдет местечко в таком храме. Он потаенный, как душа. В нем столько закоулков и поворотов, что разом их не охватить. И десятки, может быть сотни горящих лампад, столетний запах масла и ладана. Благоухание – как праздник благодати, и даже святости. В одном из дверных проемов опущен красный бархатный занавес с белыми крестами. К началу службу монахи вышли в торжественных облачениях, на белом фоне красные кресты.

Во время греческой службы иеродиакон ходит с каждением по храму, при этом у него на плече бронзовая модель трехкупольного храма.

А в следующий раз идет с трещоткой соединенной с мехами, окуривая ароматом храм, как бы и выкуривая ладаном бесов из храма, наполняя ароматным дымом все многочисленные закутки помещения собора. Шуму от нее много.

Драматургично выглядит мизансцена, когда перед царскими вратами чтец бегает от одного аналоя ко второму, делает зачин, и не дожидаясь ответа. Бежит назад. Теза – антитеза.

В греческой, или византийской, традиции «Верую…» и «Отче наш…» миряне не проговаривают вслух, эти молитвы проговаривает один из клириков. А миряне в эти сакральные моменты молчат.

Канон у русского и византийского, греческого, православия один, традиции разные.

Во время многочасовых, до пяти часов, ночной и утренней службы в Ватопеде мне уступали место незнакомые люди. Ночью даже несколько раз. Почему? Или так чувствуется мой возраст? Или в Греции так развито чувство ответственности и уважения к старшим?

У греков повеселее, разнообразнее, живее, интенсивнее. И монашество другое, будто статнее, кучнее, ближе друг к другу. Чувствуется, там есть внутренняя общественная жизнь. Будто теснее внутреннее сообщество. И внешне достатка в Ватопеде больше.

Артистизма, драматизма, действа, представления значительно больше в греческом православии. Здесь даже магазин повеселее, есть еда, разные вещи носильные, сумочки, вино разных видов, рахат-лукум, шоколад, шкатулки и пр.

Трапеза греческая

Трапезная Ватопеда. Забита под завязку. Огромное помещение, уставленное мраморными столами, полукруглыми с одной и с прямыми углами с другой стороны, повернутой к стене, с трех сторон каждый стол охвачен скамьей, которая вмещает до 8 человек.

На субботней трапезе. На столе хлеб, рис, стручковая фасоль, оливковое масло (кв которое обмакивают хлеб), лук, уксус, оливки, яблоки (апельсины), орехи с медом, вода, вино (!). На еду выделено больше времени, чем в Пантелеимоне. Не 15 минут, а до 25 минут. Причем во время еды разносят добавку. Все вкусно.

Над всем этим великолепием деревянный красивый, очень тонко выписанный древний потолок, в некоторых местах прогнувшийся от времени, испытаний и усталости.

Не приступали к трапезе, пока не появился настоятель Ватопеда, архимандрит Ефрем, седой живчик, вошедший стремительной походкой, казалось, вот-вот взлетит.

У отца-настоятеля хитрое лицо, седой живчик. Также и по окончании, никто не выходил из-за стола, пока из трапезной не вышел настоятель, под звуки трещотки и песнопений, которые распевали монахи его многочисленной свиты. Живописно, картинно, демонстративно, забавно.

Он так сказал

После трапезы состоялась наша встреча с архимандритом Ефремом. До сегодняшнего дня я видел его по телевизору и в интернете, меня всегда не покидало впечатление, что передо мной записной хитрец.

Похоже, архимандрит Ефрем не задумывался о реальности, заявив, например, о 30% (он так сказал!) росте рождаемости в России после пребывания пояса Богородицы, к которому приложились около трех миллионов верующих.

Посредничество перед Богом не обязательно наделяет посредника какими-то особенными человеческими качествами или интеллектом, думал я тогда. Хотя, действительно, тогда были многочасовые очереди по всей России, особенно в Москве.

В качестве коды архимандрит Ефрем рассказал, как Путин молился пять минут на коленях перед поясом Богородицы, и эти слова были похожи на правду.

Душа поднялась на новую высоту, сердце пело птицей красивой. Но и отрезвило причастие в Ватопеде. Приземлило. Но не в смысле сбросило на землю, я и стою на земле, а укрепило в своем стоянии в вере. Мое второе причащение на Афоне (первое было в ночь с 20 на 21 декабря) добавило объема воздуха в легкие, уверенности в избранном пути. Может быть, в этом и была моя цель визита на Афон.

Монахи

Монах из Пантелеимонова монастыря: «Святое место. Богородица присутствует здесь».

Монах, приехавший в гости в Пантелеимонов монастырь: «Даже не знаю, что вам сказать».

Монах, отец Викторин, с Алтая: «Афон? Это – все. Это – дом. Здесь сердце мое успокоилось».

Монах Евстратий, архондарик, управляющий гостиницы. Худощавый, жилистый мужик выше среднего роста, ходит в кирзачах. Сметливый взгляд с прищуром, скуластое лицо. Интересное сочетание: простого, земного, с изысканным, духовным: «Порой такого наслушаешься от паломников, таких людей тут порой встретишь, что «как в аду» себя чувствуешь. А ночью во время службы на балкон выйдешь, «как в раю».

Монах Митрофан с Украины, для него практика «умной молитвы» – это необычайной силы практика познания уравновешенности и смысла бытия: «Мы все тут творим постоянно Иисусову молитву, здесь постоянное делание умной молитвы, в работе, во время службы, всегда». По его разумению, на Украине выживут только те, которые с православной Церковью.

Я спросил монаха Соломона, он портарь, ключник, он же привратник центральных ворот в монастырь, три года в монастыре, приехал из Владивостока, в ответ на мой вопрос – изменилось ли его восприятие Афона за эти годы: «Пожалуй, нет, это место святое, место Богородицы, которая здесь, с нами, пока ее не обидели. Но может уйти. Ведь она не обещала быть здесь всегда».

Благочинный Пантелеимонова монастыря, архимандрит Макарий. Для решения моей проблемы предложил мне выйти на берег Эгейского моря, найти два камешка, такие, чтобы в рот входили. Как только захочется сказать гневное (бранное) слово – взять в рот один камешек, не сдержался, раздражение прорывается – взять камешек второй. Так получится обуздать многолетние страсти. «Попробуешь?» – Спросил голубоглазый архимандрит. «Да»!  «Попробуй, и ты станешь рассудительнее».

Теперь со мной всегда два камешка с афонского берега Эгейского моря, в городе и дороге. Один против гнева, другой против раздражительности. Как свидетельство моих внутренних движений вследствие поездки на Афон. Овеществленная память, материализованная мысль и душевное стремление.

Паломники

Часть паломников – люди с вегетативными расстройствами, другая часть – снобы. У каждого свой Афон.

Послушник из Пантелеимонова монастыря: «Благодать особая».

Водитель Коля, из Молдавии, живет в столице Афона, Карее: «Афон – это братолюбие. Я не могу жить там, в вашем мире, на материке. В Афинах все злы, суета. Я 7 лет на Афоне. Но это недолго, вот если бы лет 40».

Мефодий, представился болгарином, ни одного зуба во рту. Улыбка не сходит с губ. 12 лет на Афоне. Плут или блаженный: «Отдыхаю здесь. На пенсии». Кажется, единственный мирянин, который обращался к духовнику Свято-Пантелеимонова монастыря, архимандриту Макарию – «Макарушка». И тому, кажется, нравится.

Сергей, паломник, из Саранска, изготавливает на заказ иконостасы: «Афон – высшая лига православия. Службы долгие, общение с братией и монахами. Причастие! Работа с постоянной молитвой. Всё, просто и надёжно! По-настоящему! Многовековая молитва – неизменно и постоянно. Афон для меня – это состояие детской безмятежности и защищённости! Правильности поступков и полного справедливости и любви, родительского надзора. Мол, всё будет хорошо, мы рядом!».

Сергей из Саранска, говорит, что цену назначает «на иконостас в зависимости от заказчика». Если видит, «что человек, а, как правило, это священник, радеет за общее дело, анахорет, все деньги отдает делу веры, я ему назначаю невысокую цену. Если я вижу, что священник на первое место ставит свои интересы, я ему назначаю цену, чтобы он отказался».

Володя, паломник, строитель, ездил по монастырям, решил остаться на Афоне, стать монахом, с женой разошелся давно, хотя и молится о ней, сыну 20 лет. Понял одно: «Не важно, где молиться, важно как молиться. Бог везде слышит. С таким же успехом можно сотворить Афон на Байкале».

Сергей, паломник, торговец мясом, из Приднестровья, из Тирасполя. Торгует мясом много лет. Оказывается свежим мясо остается только 6 часов после забоя. Он уже в третий, или даже забыл, какой раз на Афоне. Неуклюжий внешне человек, косолапый, среднего роста, брюнет, с рыхлым лицом, расплывчатым взглядом, короткая стрижка напоминает медвежий мех, да и сам он смахивает на мишку косолапого. Торговля мясом не благословляется. Пытался бросить, пока безуспешно. Возвращается. Пытался даже работать в метро, обходчиком. Денег мало. И не его это дело. Вернулся в мясоторговлю, мол, «я все знаю, где, какое мясо».

Игорь, паломник, четыре раз был на Афоне: «Афон – это сверка часов. Афон – это такой камертон живой практической Церкви. Хотя, конечно, главное, это не где молишься, а как молишься, потому что извне в тебя невозможно внедрить благодать, приживить, пришить, если ты сам не создал соответствующих условий. 11 лет прожил в Стамбуле, там ходил на службу в храм на стамбульское подворье Пантелеимонова монастыря, из Стамбула впервые поехал на Афон, на автобусе до Салоников, и дальше понятным маршрутом, Уранополис-Афон».

Афанасий, водитель микроавтобуса, который встретил и затем отвез нас в аэропорт: «Этим Pussy Riot надо было дать не 2 года, а 20 лет, за то, что они наделали».

Дима, паломник, инженер-гидростроитель, Москва. «Поразила «двойная» молитва: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, Пресвятая Богородица, спаси нас», которую я впервые услышал во время уборки посуды после трапезы. Тогда показалась диковатой. В следующий раз, когда мы вновь убирали посуду, монах, работавший в трапезной, сказал, именно во время этого послушания благословлено молиться таким вот образом. И вновь стали так молиться, и удивительным образом молитва наполнила. А потом, когда мы шли от Дафни к Ксиропотаму, дорога была довольно трудной, опять молились этой молитвой, и опять было удивительно. Пешие прогулки: от Дафни до Пантелеимонова через Ксиропотам, и от Пантелеимонова, через Ксенофонт в Дохиар, и обратно – одни из самых ярких впечатлений. Хотелось благодарить Бога за сотворённую красоту и за дар возможности это всё увидеть, хотелось петь гимны благодарственные Богу, такое было радостное ощущение. Над нами, пока мы шли, парил орел. Вспомнили, что Кутузов выпускал орла перед боем. Потом мы ходили в монастырь Дохиар, пришли в архондарик; не такой, как в Ватопеде или в Пантелеимонове, небольшая комната, которая поделена на две части, в одной части скамейки и мраморные столы, в другой хозяйственной, монахи пьют кофе, стоит плита. И на наши слова никак не отреагировали. А я пить хотел. Но нам ничего не дают. А мы хотели пить, сидим. Но потом пришел брат, паломник, который шел из Ватопеда больше пяти часов, и он указал монаха, который отвечает за архондарик. И через некоторое время нам вынесли воды, ракии и рахат-лукума. Было вкусно. Потом пошли к Скоропослушнице приложились. Удивительно, все монастыри красивые, но все разные. Ксеропотам такой красивый, аккуратный, мы в него зашли, но нас там ничем не угостили. Меня поразила торжественность службы в Ватопеде. И очень сильное ощущение возникло, когда на литургии, вслед за чашей с причастием, вынесли святыни из алтаря. Чувство сотворчества. В Ватопеде, когда мы сидели за столом и разоваривали, в какой-то момент подошел монах, и сказал, что должна быть исихия – тишина. Меня пробило. Я знал, кто такие исихасты, но я не знал, что исихия – это по-гречески тишина. За трапезой у нас была интернациональная компания – румыны, греки. Еще была очень вкусная еда, и в Ватопеде и у нас в Пантелеимоновом монастыре. В нашем монастыре мне понравились оливки, которые монахи сами собирают и сами солят. Хлеб очень вкусный. Фасоль с Ватопеде – я такой никогда не ел, очень вкусный был рис в Ватопеде. Порадовался за греков, я обратил внимание, что на всех приборах в столовой написано, что сделано в Греции, а не в Китае. Я первый схватился за бутылку вина, все заулыбались, мол, русские, только за вино и берутся. И потом брат, как оказалось, румын, Адриан, налил мне вина первому. Мы с Адрианом потом вместе ехали в автобусе из Ватопеда в Дафну, и он мне рассказывал про румынских святых 20-го века. Святого Илию, который сидел в тюрьме, и когда 14 января в 60-е годы их всех загнали в Дунай, Илия молился, и вода, там, где стояли заключенные, стала теплеть. И еще он мне рассказал про святого Арсения Боку, монаха, он был убит в 70-х годах 20-го века. Он исцелял, являл чудеса. В тюрьме, где сидел Бока, однажды ночью в камере, охранник зашел в камеру и увидел Боку, который молился в круге света. И однажды по молитвам Боку в тюрьму одна женщина пронесла копченую свиную ногу заключенным, которых морили голодом, причем, Боку сказал ей, чтобы она шла, не оглядываясь, если оглянется, ее убьют, и она прошла и пронесла еду, и ее не остановили. И румын мне подарил на прощанье фотографию Боку с иконой, перед которой он молился. Сколько подарков мне подарили люди. Сколько людей я встретил здесь. Люди делились чем-то очень дорогим. Грек незнакомый Дмитрий подарил миро от Дмитрия Солунского, Володя, с которым мы приехали на Афон, ладанку от Матроны. После окончания дороги мысль – «Мы счастливые люди». На Афоне молитва звучит – как благодарение, а у нас в России – как просьба. Святые русского севера – это конечно подвижничество. Тяжело, конечно, в какой-то пещере на Афоне, но все же не так, как в пещере где-нибудь на Онежском озере. Если в России больше просят у Бога о чем-то, поскольку тяжело. А здесь ветку воткнул, она плодоносит несколько раз. Еще я запомнил женщину в черном, которая провожала наш паром на берегу в Уранополисе, когда мы поплыли на Афон. Мы далеко отплыли, ее было почти не видно, но она упрямо или отважно стояла. Все, кто на Афоне оказались, должны Бога благодарить».

ЮМ, друг, товарищ и брат по вере: «Монашество – это дар божий. Мы с супругой договорились, что после смерти одного из нас, второй уходит в монастырь… Великий пост в России был – блокада Ленинграда… Так здорово, что такое разнообразие наций и этносов в православии, и они здесь на Афоне представлены… В Ватопеде меня поразило новое для меня ощущение древности, когда нет музейности. Хотя это 10-ый век…».

Паломники, ответившие на вопрос, что такое для вас Афон, но пожелавшие остаться безымянными:

«Впервые приехал на Афон в 2009 году. Возвращаюсь домой, через некоторое время тоска берет по Афону. Значит, пора возвращаться».

«Духовный остров. Святой».

«Афон – великий шмон души».

«Афон – это пылесос».

«Афон – это как сон».

Республика неба

Афон пахнет ладаном. Монахи Ватопеда пахнут ладаном. Монахи Афона пахнут ладаном. Византийское православие, правильнее сказать, наверное, вселенское православие (не путать со стамбульским) пахнет ладаном.

На прощанье приложились к главе Святого Пантелеимона. Я помолился обо всех своих близких, чувство благодати до слез. Величайшая ценность Пантелеимонова монастыря – глава целителя Пантелеимона, величайшая ценность человечества.

К тому моменту прошло много лет с утра 5 августа 2000 года, как мы с четырнадцатилетней и двенадцатилетней дочерьми, приложились к главе Святого Пантелеимона в золотом с драгоценными камнями ларце, в храме Христа Спасителя, простояв перед тем в очереди страждущих пять часов, всю ночь, до рассвета, от закрытия и до открытия метро.

Прощальные объятия на Афоне почти невесомы, тебя обнимают уже почти не руки, принадлежащие уже почти невесомой сущности, прикрытой телесным макетом человеческого храма, в котором вся жизнь посредством умной молитвы сосредотачивается в сердце/душе, чтобы затем пробить дорогу к духу. Истонченные монашеские ладони и сосредоточенные на внутреннем действии глаза, призывающие к внутренней тишине. Руки монахов на Афоне источают запах ладана.

Само пребывание на Афоне благодатно. Даже одежда твоя пропитывается благодатью, энергией особой, эманацией, которую источают здесь камни, земля, оливы древние, трава, воды и воздух. И эту эманацию мы понесем с собой в мир.

Даже, если вы исправно ходили на все службы и выполняли послушание, то пребывание на Афоне не полно, не окончательно, и не законченно, если вы не ходили пешком по дорогам и тропинкам Афона. В движении по Афону прослеживается особая сущность. Потому что только в движении проявляется жизнь. И только в монастырском гостеприимстве в отношении всех паломников проявляется равноправие перед Богом и сиюминутность бытия.

Афон – это Олимп православия: выставка достижений современного православия. Здесь тот православный мир, каким он мог бы быть всюду. Конечно, и в этом мире есть искажения, искушения, глупости и подлости, но это как в сравнении совершенные глупости у взрослого человека и у ребенка. Потому что и последствия ошибок у взрослого человека серьезнее. Но все же способность есть твердую пищу или способность пить только молоко, – это две разные способности.

Афон – это античные формы фонтанчиков, византийские храмы и русская традиция колоколен.

Афон – это рекрутирование солдат в войско Христово.

Афон – это наемный пункт в армию Христову. Здесь подписываешь бессрочный контракт по вступлению в армию Христову. Ни для чего другого мы здесь не нужны.

Афонские монахи – воины Христовы.

Афон – это смотр, галерея, выставка достижений мирового православия. Что мы имеем, то и выставляем, тем и гордимся перед Богом и людьми. Вот, что мы умеем, вот куда мы пришли, вот как мы выглядим, вот чего мы хотим. В этом смысле, Афон – это общемировое достояние.

Афон – такой образ всего лучшего, всего самого современного, самого достойного в православном мире. В каждом монастыре должна быть, и есть своя специфика, свои достижения, свои особенности, свои ценности. А вместе они – и есть Афон.

Афон – это квинтэссенция современного православия. Не вершина – а такой глоссарий.

Афон – хорошая прививка от похоти.

Афон и окружающий мир – это как воздушное пространство: атмосфера и безвоздушное пространство.

Афон – это пример современных практик православия.

Величайшая миссия греков – это Афон, сохранение его в качестве, которое составляет славу греков, дает оправдание их существованию на земле, сохраняет общность, язык и пр. признаки величайшего прорыва земного.

На Афоне было ощущение абсолютной защищенности, стабильности и надежности. Можно было даже не вычитывать молитвенное правило утром и вечером. Было ощущение непрекращающейся Пасхи, ощущение, которое мы переживаем на пасхальной неделе, когда ты, конечно, не на небесах, а все же и не совсем уже на Земле.

Пребывание на Афоне – это как празднование Пасхи, непрекращающаяся пасхальная неделя, когда короткое молитвенное правило, когда царские врата открыты, когда ангелы поют на небеси.

Афон – это республика неба, а монахи – депутаты этой республики на земле. Впрочем, это определение гораздо шире, оно применимо ко всем монахам.

Возможно, пришло вновь время, когда ради утверждения, ради распространения красоты православия, святые отцы могут совершить публичные чудеса, явные для светской публики. Как Илия, который свел огонь с неба на мокрые дрова и волов, а снизшедший с неба огонь пожрал даже камни, выложенные вокруг жертвенника. Посрамив языческих служителей, которые не сумели вызвать огонь, чтобы зажечь свою мокрую жертву. Илия хотел показать израильтян могущество Бога, чтобы посрамить язычество.

Афон – это духовный камертон. В личном плане. В надличностном — это знак качества, критерий качества православия.

Афон – это большой красивый миф, достижения которого, конечно, велики в утверждении и укреплении православия, но уже теперь недостаточны, чтобы назвать его столицей мирового православия.

«Кто это?!»

Я теперь еще долго будут испытывать по ночам неловкость оттого, что в нескольких тысячах километрах от меня, афонские монахи служат Богу, а я нет. Оттого, что сон – это не лучшее занятие, если есть византийская служба.

И приходит мне на память ночное звездное небо над Афоном, одно на всех, будто защитным куполом накрывает монастыри и подвижников, как бы крышкой.

В Уранополисе, на причале, при встрече первой же женщины возник внутренний вопрос: «Кто это?». И тут же внутренний ответ: «Женщина!»

Нас с детства обманывали. Оказывается, мы прекрасно обходимся без женщин. Афон – единственное место на земле, где нет главного искушения на земле. Где есть право выбора жизни, свободной от этого искушения.

Афон – это возвращение во времени до Евы, когда мужчина еще свободен, когда еще выбирает сам, а не под давлением самого сильного желания на свете.

Афон показал мне путь, возможность, практический путь и практическую возможность на пути освобождения, одоления сильнейшего искушения – влечения к женщине.

После Афона понятно, что мы можем обойтись без женщин. На Афоне женщины теряют над тобой власть. Великое вразумление. Афон – это возвращение мужчины к свободе выбора, которого, на самом деле, мужчин лишен, живя с женщиной. Афон – это вздох, глоток свободы, той самой, в которой мужчина жил до появления Евы, ставшей искушением, а не наградой.

На Афоне, улучив себя в забытии, освободившись от искушения, осознаешь новое качество, новое ощущение, приобретенное благодаря Афону, женщина перестала иметь над тобой власть. Как долго? Это вопрос, но это не важно. Поскольку ты попробовал это ощущение, ты его вкусил, каково это, не иметь над собой искушения, от которого нельзя устоять – женщину. Мера этого искушения всем разная, но она тотальная и безусловная. Афон дает чувство свободы, и не просто дает, а и освобождает от этой зависимости, от этой несвободы, с которой мужчина не может совладать. Оказывается, может. Как долго продлится это упоение свободы, освобождения от искушения? Кстати, кошкам (!) на Афоне можно находиться, а женским особям других животных нельзя.

Духовная родина

После Афона все отметили изменение физической природы чувств: у ЮМ вернулась пелена на глаза, и в первый же вечер пошла носом кровь, у Димы и у меня появилось чувство голода, и захотелось спать, а утром было ощущение разбитости, и не появилось чувство отдыха, и это после 5,5 часов сна. Хотя ни разу на Афоне я не спал больше 2‒4 часов. Интересно, что единственный раз, когда у меня разболелась голова на Афоне – это после второй трапезы в Ватопеде, может быть, излишне выпил красного вина.

На Афоне подвизались великие святые, и, может быть, сейчас подвизаются.

Но есть и другие места, где духовная жизнь насыщена и интенсивна.

Например, в монастырях Русской православной церкви.

Если выбирать между Афоном и РПЦ, храмами и монастырями на родине, жертвованием между Афоном и Россией, конечно, выбираю монастыри в России. Ибо это жертва напрямую родине и родной Церкви.

Афону безразлично, есть Россия или нет, нас там на службе не поминают.

А монастыри и храмы в России без России не проживут.

Приезжая на Афон, мы приезжаем в гости, но не к себе домой. Соответственно, и вести себя нужно, и реагировать, и извлекать выводы соответственные.

Попечительство над монастырями Афона со стороны Константинопольской патриархии чисто духовное, так утверждали афонские монахи, из разных монастырей. Мол, монастыри самоуправляемые, никому не подчиняются.

Сомнительно, думал я тогда. И оказался прав.

Мои сомнения подтвердятся в 2019 году во время конфликта РПЦ с Константинопольским патриархом, признавшего неканоническую Православную церковь Украины. Афонские монахи поддержали своего патриарха.

Тогда для меня уточнилась моя духовная родина – не вообще православие, а русское православие!

Москва-Афон-Москва, 2013-2026