Александр Уланов ‖ Владения (Бургундия)

эссе

Чем я владею, сказал он, два или три пейзажа, увиденных в упор.
Шамшад Абдуллаев

Бургунды не франки. Собрали в событиях и переменах скорее впечатления, чем земли. Жизнь с кружевами и платками, вином и шоколадом, часами и подковами. Идти по упавшим каштанам.

Играющие в крестики-крестики дома, не машины для жилья, а игровые доски для жизни. Не держащая клетка, а поддерживающая структура, избегающая однообразия и чрезмерной регулярности. Балки порой — стволы с ветвями. Дерево и глина — не помпезный резной камень герцогского дворца. Не крепость, не тюрьма. Частная жизнь. Выдвигают этажи над тротуаром, не пытаясь занять больше места, а закрывая от дождя нижние стены и фундаменты, на которые  нагрузка больше. Честно выведенный наружу каркас дома (так потом не будет прятать лестницы и трубопроводы Центр Помпиду). Украшает то, что поддерживает, живет. Город улыбается такими домами. А из дворцов получаются хорошие музеи.

Соборы огромными арками входов. Мало населенные стены — десяток-другой химер, порой перемешанных со святыми. Романские колокольни, не собирающиеся сходить на нет в воздухе. Башенки по их углам — дополнительные ракеты-ускорители в небо? острые уши — слушать пространство? Крепкие чуть расцветающие колонны вдоль нефов. Легкие галереи на высоте — там едва пройти, может быть, они для летающих, а не ходящих. Для пения и органа. В монастырских подземельях улыбающиеся дикобразы или динозавры, мрачные руконогие черти, каменный огонь среди тяжелых колонн.

Улица Красной шапочки к музею археологии. Улица примерных детей к дворцу герцога. Лучший путь домой вдоль заросшего канала. Время стирает фигуры порталов так, что не отличить святого от рыбы. Чем только ни торговал купец в 15 веке, но вряд ли чаем — в его доме теперь чайный салон. Мир открыт. Шар показывает время Лондона или Сурабаи. В другой шар ведет лестница. В музее художница из Лиссабона и художник из Будапешта. За городом бассейн Моисея, у него монастырь, а путь туда мимо пустого дома со свисающими мотками электропроводов, через ворота между колючих стеблей. Над бассейном солидные люди с каменными свитками. Рядом одинокая тонкая башня ни для чего — ни маяк, ни крепость, ни колокольня. Сова неизвестно откуда поселилась на углу собора — и теперь водит по городу.

Другой город основал ворон. И город рос не во все стороны, а с вороньего гнезда холма вниз к реке, потом через нее, через другую реку, все дальше от своего прошлого, оставшегося то ли сзади, то ли сбоку. Холм попытались вернуть церковью, построенной с перепуга. Перепуг был большой, и церковь сделали большую, сияюще-белую, как вырезанную из бивня слона, держащего землю. Путаясь в орнаментах и мозаике, не пожалели золота. Церкви не хватило, поставили еще кусок эйфелевой башни. Но холм только улыбается, отправляя по прорезям лестниц к жесткому синему и белому наклону современных витражей средневекового собора, к кованым люстрам-крепостям. По улицам ходят одетые в красно-желтое люди с барабанами. Дырочки в старинных перфокартах рождают мелодию. По фасаду разлетелись бумажные голуби. На музей несется четверка лошадей в чугунной пене. А во дворе музея тихо лежит под надгробием бабочка.

Под домами шелковичные черви проели длинные проходы (видимо, научились у местных червяков — подземный ход из города вдаль на 13 километров приписывают сарацинам, да только он задолго до них — то ли совсем раннее Средневековье, то ли даже до галлов). Древние колонны, своды, внезапные повороты ступеней. В проемах теснее питерских дворов поднимаются по этажам арки и лестницы в башнях с окнами без стекол.

Здесь спокойно — хорошо керамике и стеклу. Вазам школы Нанси, на которых проступают чертополох и ирисы. Блюдам барокко со змеями, рыбами и толпой лягушек. Кувшину, который притворяется, что три тысячи лет пролежал под водой и оброс раковинами. Японским чашкам для чайной церемонии — тяжеловесным, негладким, многообразным, как мир. И современной керамике, превращающейся в зубчатые тонкие листья, комки снега, моховые агаты, ветвящиеся кораллы, многослойные устрицы, коконы из ниток. Нарисованные городские знаменитости смотрят с высоты нарисованных балконов, ходят в нарисованный книжный, пьют нарисованный божоле из магазина на первом этаже.

Мох поселился на скамейках. Модерн поселился музами на золоте, грибами на крыше и капителях колонн. В комнатах — кроватями с читающими девушками, цветами шкафов, стульями со спинками из крыльев стрекозы, волнами столиков, креслом, превращающимся в кушетку, если к нему подойдет некоторое удлинение на ножках. Дверь зовется природа, на ней цветы, львы — но и люди. Рядом Египет — фаюмские портреты, солнечная ладья, священные змеи.

Есть гостиница города, отель де Виль. И есть гостиница бога. Огромность зала, чтобы вместить болезнь. Но у каждого она своя — кувшин, кружка, тарелка. Через занавеску спереди заглядывают люди — пытаясь помочь или хотя бы принести кусочек мира. Через занавеску сзади заглядывает смерть — тихо, чтобы не беспокоить остальных. Она тоже своя. Для болезни шкафы склянок с порошками и настойками, ступы, реторты, перегонные кубы, гусиные шеи кранов для воды, огонь на дровах, механизм из шестерен и валов, чтобы поднимать огромный котел. С болезнью много дел. Грустные головы ничего не делающих смотрят сверху, улыбаются драконы, рыбы и крокодилы — они заняты, держат балки в зубах. Резное, клетчатое, держащееся на воздухе пространство двора в разноцветном блеске черепиц — туда выходят из болезни. Под болезнью течет вода, увлекая с собой. Туда, где прорастают в небо часы и стекают с облаков крыши, где расцветают двери, и лица выступают из камня.

Уютные кладбища с микрособорами — классическим, раннеготическим, позднеготическим. Купол барокко, фронтоны классицизма, ампирные венки и лавровые ветви. Фасад-всплеск — стилизация модерна по мотивам средневековья. Привести студентов изучать историю архитектуры. И скромный, вполне достаточный для одного человека домик-склеп — тихо жить там в мире и согласии с кладбищенскими существами. А рядом на улице на первом этаже большое окно-арка с надписью около: “это мое подземелье”.

Крепости выходят из земли белыми стенами, которым миллионы лет. Люди только чуть подправляют их. Здесь своя Бастилия, но не тюрьма, она для защиты и взгляда вдаль, не будем ее разрушать. Пусть гора вглядывается в горы, их зубчатость и блеск, острый, еще не уставший беспорядок, течение ледяных рек, мягкость пристроившихся облаков. Поднимемся в прозрачности пузырей над бегущими водоворотами и столпившимися крышами — присоединиться к ее взгляду. Не будем торопиться, запасаясь разнообразием и переменами пространства в его встречах с временем и светом. Горы есть, можно быть с ними. Высоты хватит, еще сто метров ничего не прибавят, с горами все равно не сравняться.

Город с одной улицей, свернувшейся в круг вдоль крепостной стены, одной площадью, одной церковью, встроенной в крепость. Но ворот двое, с запада и с востока. Город вырос из камня под ним, каждым домом сохранил его цвет, мостовая для неспешного хода мало отличима от стен, к тому же цвету постепенно приближаются  балки крыш, двери, ставни, туман, переходящий в небо. Но на всяком холме лес, и его продолжают плющ на стенах, виноград во дворах, цветы у колодцев. Окна — порой провалы в зелени. И на площади дерево свободы, уцелевшее, потому что свобода жила в таких городах прежде дерева. Также и в камнях, их различии в стенах, десять раз перестроенных, различии окон, подстраивающихся под то, что внутри дома, различии входов на различные этажи. Для того и город, чтобы его воздух делал человека свободным. Тогда краски человек сам добавит. В школе идет урок рисования. Солнечные часы ждут солнце, винт пресса ждет виноград. Ставни могут превратиться в прилавок. Можно жить одновременно и в прошлом, и сейчас, под блестящими рыбками дождя. На двери устроился на витом узле дракон с завитым хвостом.

Впечатления могут быть и вкусовые — так что целый международный город гастрономии и вина. Магазин, торгующий только горчицей, ста сортов, — горчичник? а макароны — это пирожные, где ни миллиметра наших макарон. Вместо наших паста.

Река, свернувшись в круг, поднимает собор и замок. Башням приспосабливать свою круглость для долгой жизни, не для караулов. Приходить за хлебом в булочную, где его пекут со времен Столетней войны. Домам подмигивать маленькими стеклами старых окон. За химерой — девушка с книгой, соберется ли химера читать? Выше собора и башен железнодорожный виадук над долиной, город отошел от него в сторону, но и отгораживаться не стал. У него свои мосты, рядом с идущим, откуда можно взглядом следовать за текущей у водяных мельниц рекой или взбирающимися на холм домами, входить в легкость листвы или крепкость скал и стен. А для виадука — он в воздухе, к нему не подняться узкими лестницами между столпившихся домов, только голову запрокинуть — не жалко перепутанной травы в ручье и тыкв в аккуратном огороде.

Падение камней может застыть, не достигнув мостовой. Листик в дыре в асфальте достоин рамы и вопроса. Печальный мужчина скучает, свесив ноги из окна, не зная, что в окне этажом выше скучает девушка, не набросив на свое скучание почти никакой одежды. Пустые витые столбы хорошо поддерживают фонари. Кружево известняка над входом в собор, резной белый камень капителей на фоне пустоты за ним. Алебастровое кружево надгробий герцогов. Кукольный театр с разбойниками и священниками, любовниками и докторами. Под японскими ширмами выставила во все стороны рога улитка размером с собаку. Ангел улыбается, закрыв глаза, подперев подбородок ладонью. На каменном доме кариатиды под охраной воинов и торговцев. По карнизу гостиницы — улитки. Путешествуй, не очень торопясь.

Что значит — владеть? У владеющего шпагой — не определенная шпага, задыхающаяся в собственности, а все шпаги мира. Владение словом не означает, что этим словом никто другой пользоваться не может. Чтобы видеть — нужно жить. Быть открытым. Власть закрывает. Много ли видела очередная цепная собака очередного большого начальника? да и сам начальник? вот они и злятся. Но увиденное не отнять — разве что с жизнью. Оно и есть жизнь (хотя не только оно).

Девица на велосипеде мчится по шпалам, она уверена, что поезд ее не догонит. Арки заполнены скорее музыкой, чем скульптурами. Каменный город порой печален, но стоек. Фонтан любви и должен быть во дворе библиотеки. В другой библиотеке — корень мандрагоры. Над улицей висят зонтики — высоко, от дождя не укроют, раскроем наши.

Фотография: Евгения Быкова