Амина Жаман ‖ Станиславский/Чехов

одноактная комедия

основано на реальных событиях
в настоящей оригинальной пьесе автор использует подлинные высказывания Станиславского и Чехова

Действующие лица:

Константин Сергеевич Станиславский
Михаил Александрович Чехов
Гюлер, официантка

Время действия – сентябрь 1928 года
Место действия – турецкое кафе в Берлине

Чтобы приятно было смотреть на жизнь, надо, чтобы её игра хорошо была сыграна, – но для этого нужны хорошие актёры.
Фридрих Ницше

СЦЕНА 1

Станиславский сидит за столом в ожидании Чехова. Официантка по имени Гюлер подходит к столу и в свойственной ей фамильярной манере принимает заказ у гостя.

Гюлер. Добрый вечер!
Станиславский. Добрый вечер!
Гюлер. Меня зовут Гюлер. Я ваша официантка.
Станиславский. Очень приятно, Константин.
Гюлер. Вас назвали в честь Константинополя?
Станиславский. Вполне возможно, ведь моя прабабушка турчанка.
Гюлер. Моя тоже. Что будете пить, Константин?
Станиславский. «Турецкое яблоко».
Гюлер. Вкус у Вас такой же изысканный, как у этого чая.
Станиславский. Как говорил Оскар Уайльд: «Мой вкус непритязательный. Меня всегда устраивает самое лучшее».

Гюлер смеётся.

Гюлер. Пойду за чаем, а то хозяин кафе опять будет ругать меня за то, что я веселюсь на работе.
Станиславский. Не буду больше Вас задерживать.

Гюлер уходит.

СЦЕНА 2

Чехов заходит в кафе, ищет глазами своего учителя, замечает величественную фигуру Станиславского и направляется к нему.

Чехов. Дорогой Константин Сергеевич!

Станиславский встаёт и приветствует Чехова.

Как я рад Вас снова видеть!
Станиславский. Взаимно, Миша.

Оба садятся.

Чехов. Сколько времени на Ваших часах?
Станиславский. Ровно девять.
Чехов. Получается, я пришёл вовремя и, тем не менее, заставил Вас ждать.
Станиславский. Не берите в голову.
Чехов. Я всегда иду за Вами, с некоторым отставанием, опозданием.
Станиславский. Миша, пришло время на один шаг подвинуться вперёд, не только в словах, но и на деле.
Чехов. Пять лет прошло, а Вы всё ещё помните эту строчку из моего письма!
Станиславский. Её трудно забыть… даже с моей памятью.
Чехов. Лето 1923 года. Я лечился в Берлине, а Вы отдыхали во Фрайбурге…
Станиславский. Сегодня Вы лечитесь и отдыхаете в Германии за нас двоих.

Чехов смеётся.

Когда планируете вернуться в Москву?
Чехов. Через год. Надеюсь, к этому времени вопрос с театром решится. А пока я мысленно перебираю помещения, которые мне могут предложить.
Станиславский. Миша, не будьте наивны. Такие вопросы на расстоянии не решаются.
Чехов. А я полагал, что они решаются одним телефонным звонком.
Станиславский. Всё не так просто.
Чехов. Но ведь бывают случаи…
Станиславский. Это не тот случай. Прошу прощения, что перебиваю, но лучше я развею Ваши иллюзии сейчас, чем это сделает жизнь через год.
Чехов. Что ж, тогда я вынужден работать здесь с профессором Максом Рейнхардтом.
Станиславский. Дай Бог каждому актёру такое «наказание». К слову, в самом Максе живёт артист редчайшего дарования, который почти никогда не появляется перед восхищённой публикой.
Чехов. К великому сожалению зрителей! Признаюсь Вам, работа у Рейнхардта – лишь вопрос существования. Душа моя не участвует в ней! В Германии нельзя творить, зато можно зарабатывать.
Станиславский. По большому же счёту, дело делать можно только в Америке. Пять тысяч семьсот долларов за вечер. Беспрерывно, в течение нескольких лет. Какая Европа может в этом смысле тягаться с Америкой?!
Чехов. Никакая.
Станиславский. Американцы, как и немцы, старательно пытаются понять пьесы Чехова. Они жаждут познания, смотрят вам в глаза и готовы принять всё новое и настоящее.
Чехов. О таких зрителях можно только мечтать!
Станиславский. Именно! Они видели всё лучшее, что есть в Европе. Быть может, поэтому Америка так ценит индивидуальность. Бенуа считает, что в искусстве нет ничего дороже и выше собственной индивидуальности художника.
Чехов. Я с ним полностью согласен, учитель.

Гюлер приносит фруктовый чай.

Гюлер (с удивлением, Станиславскому). Вы учитель??

Станиславский утвердительно кивает головой.

Кого тут только ни встретишь!
Станиславский. А это мой любимый ученик Михаил.
Чехов. Можно просто Миша.
Гюлер. Гюлер.
Чехов. Что означает Ваше имя?
Гюлер. Смеющаяся.
Чехов. Я так и думал.

Гюлер громко смеётся.

Гюлер, Ваш смех взорвал наш вечер!
Станиславский. Этот смех прекрасен.
Гюлер. Спасибо.
Чехов. «Хорошо смеётся человек – значит хороший человек», – писал в своём романе «Подросток» Достоевский. Ему бы Ваш смех точно понравился.
Гюлер. Не сомневаюсь.

Станиславский пьёт чай.

Станиславский. М-м-м… Какой изумительный аромат!
Чехов. Есть ли что-то подобное этому чаю?
Гюлер. Нет. Он бесподобен.
Чехов. Тогда принесите мне настоящий кофе по-турецки.

Гюлер записывает заказ Чехова в свой блокнот.

Буду ждать его с нетерпением.
Гюлер. Вернусь до окончания Вашего урока. (Уходит.)

Пауза.

Чехов. Какой искренний и беззаботный смех!
Станиславский. Я бы даже сказал, крик чистой души.
Чехов (с грустью). Я так и не поставил «Подростка»…
Станиславский. Может, ещё поставите – в будущем.
Чехов. Может быть. Вот только где? В России? В Германии? Думаю, уже нигде.
Станиславский. Нужно отбрасывать мысль о возможности неосуществления.
Чехов. Кто-то раньше мне это говорил…
Станиславский. Немирович-Данченко.
Чехов. Точно! И Вы согласны с ним??
Станиславский. В этом – да. (С подозрением.) Вы здесь, случайно, не перечитывали книги своего любимого Шопенгауэра?
Чехов. Нет.
Станиславский. И не стоит. А то опять станете пессимистом. Эта роль Вам не подходит. Говорю Вам как всемирно признанный режиссёр.
Чехов. А я думал, как неравнодушный человек… (Смеётся над собственной шуткой.) Кстати, когда Шопенгауэр уже в старости получил признание своей пессимистической философии, он радовался тому, что человек может дожить до ста лет!
Станиславский. И сколько он прожил?
Чехов. Семьдесят два года.

Пауза.

Станиславский. Стоило ему раз взглянуть на мир глазами оптимиста, и жизнь его оборвалась. Какая ирония судьбы!
Чехов. Не то слово!
Станиславский. Утешает одно: признание было прижизненным.
Чехов. Жизнь не пропала!
Станиславский. Миша, Ваше дело – театр, а не философия.
Чехов. «Я талантлив, умён, смел… Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский…»
Станиславский. Это же из «Дяди Вани»!
Чехов. Украдено у дяди Антона!

Смеются как дети.

Станиславский. Он часто смешил меня до упаду…
Чехов. А сам как бы исподтишка, улыбаясь глазами, поглядывал на Вас…
Станиславский. Так и было.
Чехов. «Мой дядя самых честных правил» говорил: «Жизнь расходится с философией: счастья нет без праздности, доставляет удовольствие только то, что не нужно».
Станиславский. Миша, Вы воплотили мечту Антона Павловича об актёре-интеллигенте.
Чехов. Думаете?
Станиславский. Знаю.

Чехов краснеет от смущения.

Что же касается жизни артиста, то она протекает не в повседневности, а в красивых воспоминаниях о прошлом и мечтаниях о будущем.
Чехов. Лучше и не скажешь!
Станиславский. У нас мало времени, так что перейдём к делу, ради которого я Вас вызвал. Напомните, на чём мы в прошлый раз остановились…
Чехов. На «аффективных воспоминаниях».
Станиславский. Точно. Если актёр сосредоточится на воспоминаниях из своей личной жизни, то они приведут к живым, творческим чувствам, нужным ему на сцене.
Чехов. На мой взгляд, чем меньше актёр затрагивает свои личные переживания, тем больше он творит.
Станиславский. Каким образом?
Чехов. Актёр пользуется очищенными от всего личного творческими чувствами, душа его забывает личные переживания, перерабатывает их в своих подсознательных глубинах и претворяет в художественные. Истинно творческие чувства достигаются через фантазию, а актёр при этом сохраняет своё психическое здоровье.
Станиславский. Иными словами, Вы помещаете актёра в плоскость актёрства.
Чехов. Совершенно верно.
Станиславский. Я же выключаю актёра из этой плоскости и помещаю в плоскость его человеческих, жизненных воспоминаний.
Там он силён. Там у него огромный материал.
Чехов. Ваш приём не позволяет душе забыть личные переживания.
Станиславский. Зато он всегда приводит к настоящим чувствам на сцене.
Чехов. И не только к ним…
Станиславский. Что вы имеете в виду?
Чехов. Он ещё приводит актёров в нервное состояние, а актрис – в истерическое. Я это часто наблюдал в театре.
Станиславский. Что же поделать, Миша? У каждого свои воспоминания.
Чехов. И ни у кого – на все случаи жизни.
Станиславский. Здесь я с Вами согласен.
Чехов. Допустим, в прошлом актёра случились события, схожие с событиями из жизни его персонажа. Он был в тех же предлагаемых обстоятельствах, что и его герой. В таком случае актёр действительно может воспользоваться приёмом «аффективных воспоминаний» и добиться сценической правды. А что делать тому, кто, не имея голубых кровей, должен сыграть короля?
Станиславский. Представить себя в предлагаемых обстоятельствах короля.
Чехов. Так он сыграет себя – бедного актёра – в роскошном костюме и дорогих декорациях. А нужно воплотить образ короля, и сделать это не за счёт художника по костюмам и художника-постановщика. Ваш актёр будет «идти от себя» и никогда не дойдёт до монаршей особы. Мой актёр – «уйдёт от себя» и сначала создаст образ короля в своём воображении, а потом убедительно воплотит его на сцене.

Пауза.

Константин Сергеевич, давно хочу Вас спросить: как неверующему актёру работать над ролью монаха?
Станиславский. Сначала ему нужно прийти к Богу, а потом с помощью «аффективных воспоминаний» войти в роль.
Чехов. Теперь мне всё ясно.
Станиславский. Миша, может, после возвращения в Москву Вам всё-таки удастся найти общий язык с актёрами МХАТа Второго?
Чехов. Исключено.
Станиславский. Почему?
Чехов. Потому что мои воспоминания о прошлом ярче того, что ожидает их в будущем.

СЦЕНА 3

Гюлер приносит кофе по-турецки, стакан воды и рахат-лукум.

Гюлер. Ваш кофе…
Чехов. Мерси, мадам.
Гюлер. … и комплимент от заведения.
Станиславский и Чехов (одновременно). Спасибо!
Станиславский (Чехову). Помните, у Мюссе были такие слова: «Мой стакан мал, но…
Гюлер. … я пью из своего стакана».

Станиславский и Чехов с недоумением смотрят на Гюлер.

Чехов. Где Вы это прочли
Гюлер. На барной стойке.

Чехов громко смеётся.

Я не шучу.
Станиславский. Я Вам верю.

Чехов смеётся ещё громче.

Не обращайте на него внимания.
Гюлер. Не могу понять: он смеётся надо мной или над моими словами?
Станиславский. Над Вашими словами.
Гюлер. Может, действительно, молчание – золото?
Чехов. В Вашем случае – платина.

Чехов громко смеётся. Станиславский не знает, как реагировать.

Гюлер. Я, пожалуй, пойду.
Чехов. Ради всего смешного – останьтесь! Вот Вы сказали о барной стойке, и я вспомнил картину Мане «Бар в Фоли-Бержер». Только, в отличие от Вас, барменша на ней очень грустная. Фридрих Ницше писал: «С тех пор как существуют люди, человек слишком мало радовался; лишь это… наш первородный грех!»
Гюлер (с иронией). Получается, мы с Вами почти безгрешны.
Чехов. Именно!

Гюлер уходит.

Станиславский. Мысль Ницше невольно напомнила мне слова Аристотеля: «Из всех живых существ только человеку свойственен смех».
Чехов. Порой мне кажется, что этим свойством пользуемся только мы с Рейнхардтом. Причём я смеюсь в голос, а он только глазами.

Чехов смеётся.

Станиславский. Миша, Вы ведёте себя, как Ваш друг Андрей Белый – смеётесь один.
Чехов. Лучше смеяться одному, чем плакать вдвоём. (Вновь заливается смехом.)
Станиславский. Что Вас так рассмешило?
Чехов. Фраза «Я Вам верю».
Станиславский. «Теперь всему, всему я верю! Яго, смотри  сюда…» [1] Чехов. Весь апрель никому не верь, Отелло!

Смеются как дети.

Всегда хотел Вам это сказать, но было как-то неудобно.
Станиславский. Не стоило сдерживать себя, Миша. Удивительно: Вы глубоко схватываете «зерно» образа, даже когда дурачитесь!
Чехов. Это совсем нетрудно, ведь я такой же весельчак, как Яго!

Чехов пьёт кофе с наслаждением.

Станиславский. А попробуйте выпить кофе так, словно Вы через час женитесь.

Чехов пьёт кофе с горящими от счастья глазами.

Верю! А теперь – будто Вам только что сообщили о смерти Вашего ребёнка.
Чехов. Упаси Господь!
Станиславский. Это всего лишь упражнение.

Со скорбью на лице Чехов допивает свой кофе.

Не верю! Чехов смеётся.

Чехов. Константин Сергеевич, Вы сказали свою коронную фразу точь-в-точь как Василий Васильич [2] в дядином «Калхасе»!
Станиславский. Светловидов… Комик шестидесяти восьми лет. Старик. Вы же раньше так меня называли в театре?

Неловкая пауза.

Да я просто создан для этой роли!

Смеются.

Вернёмся к шекспировскому герою. Чтобы убедительно сыграть Отелло, я вообразил себя в его обстоятельствах, и это вызвало во мне чувства, нужные для исполнения роли. Я «шёл от себя».
Чехов. А я считаю, что актёр должен забыть себя и представить в своей фантазии Отелло, окружённого соответствующими обстоятельствами. Наблюдая Отелло в своём воображении, как бы со стороны, актёр почувствует то, что чувствует Отелло, и чувства его в этом случае будут чистыми, претворёнными и не будут втягивать его в собственную личность. Образ Отелло, увиденный в фантазии, воспламенит в актёре те таинственные, творческие чувства, которые обычно называют «вдохновением».
Станиславский. То есть, по-Вашему, надо устранять личные чувства актёра из творческой работы?
Чехов. Да! И делать это, как Шаляпин. Когда он поёт Дон Кихота, он ощущает себя Дон Кихотом. Дон Кихот у него играет, а Шаляпин ходит за ним и смотрит, как он играет. Когда Фёдор Иванович плачет на сцене, он плачет не в образе, а от сочувствия к образу. Он не теряет контроля над собой и всегда следит за своей игрой как бы со стороны. Кстати, Гёте тоже обладал способностью непрестанно наблюдать самого себя со стороны, со всеми своими переживаниями – даже в момент любви!
Станиславский. Да что Вы говорите!

Гюлер ставит пластинку Шаляпина и внимательно следит за реакцией. Звучит Серенада Мефистофеля [3].

Чехов (хвастаясь перед Гюлер). Шаляпин! Я его знаю.
Гюлер (с самоиронией). Даже я его знаю.
Чехов. Вы не перестаёте меня удивлять, Гюлер! Как Вам кажется, стоит ли до обрученья целовать жениха?
Гюлер. Зависит от жениха. Некоторые и после обрученья поцелуев не заслуживают.
Чехов (с любопытством). А какого мужа Вы бы хотели?
Гюлер. Богатого и верного.
Чехов. Вы о многом просите. Давайте реально – просто богатого.

Смеётся как Мефистофель.

Станиславский. Не вижу ничего смешного. Судя по моему опыту, богатый и верный – реальное сочетание.
Гюлер. Как же приятно это слышать!
Чехов. Если говорить серьёзно…
Гюлер. А Вы так умеете?
Чехов. Я ещё не то могу! (После короткой паузы.) Целеустремлённый мужчина способен на всё – даже на преданность.
Гюлер (Чехову). Шалун… (Станиславскому.) Я Вам не завидую.
Станиславский. Иногда я сам себе не завидую.

Чехов смеётся. Станиславский вторит ему. Гюлер уходит.

Я мечтал сыграть Мефистофеля в драматическом театре, предпринимал несколько попыток и всё тщетно.
Чехов. Всё ещё впереди!
Станиславский. Учитывая моё пошатнувшееся здоровье – вряд ли.
Чехов. Актёр обязан выкладываться на спектаклях, а не на репетициях.
Станиславский (в сторону). Репетиция – любовь моя.
Чехов. При экономном использовании мои силы крепнут и концентрируются. Недавно перечитал трактат Дидро «Парадокс об актёре». Он пишет, что актёр должен быть спокойным наблюдателем. В таком случае со временем его игра не ослабевает. После первого появления на сцене холодный актёр строго копирует самого себя или изученный им образ. Его игра укрепляется, а сам он становится ещё пламеннее!
Станиславский. Я же считаю, что всё сделанное актёром на сцене с холодной душой – «холодным способом» – будет губить его, так как привьёт ему привычку действовать автоматически, без воображения – механически.
Чехов. Рассудочный актёр будет равно совершенен на всех спектаклях. Чувствительный же актёр не сможет два раза подряд играть одну и ту же роль с равным жаром. Очень горячий на первом представлении, на третьем он выдохнется и будет холоден, как мрамор.
Станиславский. И всё же перевоплощение актёра на основе переживания произойдёт.
Чехов. Без сомнения. Вопрос лишь в том, на сколько спектаклей хватит нервной системы исполнителя. (После паузы.) Когда я вспоминаю, как в молодости тратил свои силы на спектаклях, мне становится страшно.
Станиславский. Вы и на репетициях себя не жалели.
Чехов. Я привлекал свои непроработанные чувства к творчеству, и это привело к нервному расстройству. (С искренней благодарностью.) Если бы не Ваша помощь и сеансы гипноза, я бы не вернулся на сцену.
Станиславский. Чего ни сделаешь ради искусства!
Чехов. Отныне я – внимательный наблюдатель, или просто – актёр, находящийся над ролью.
Станиславский. Если б только над ролью… Вы актёр, возвышающийся над ансамблем. В этом источник всех Ваших конфликтов в театре…

СЦЕНА 4

Чехов. Я мечтаю сыграть Гамлета на немецком языке и уже выучил половину монолога «Быть или не быть».
Станиславский. Прочтите.

Чехов встаёт, делает несколько шагов вперёд и мгновенно входит в роль Гамлета. Мощная энергетика и блистательная игра артиста перекрывают его плохое произношение.

Чехов (играяГамлета).
Sein oder Nichtsein; das ist hier die Frage:
Obs edler im Gemüt, die Pfeil und Schleudern
Des wütenden Geschicks erdulden oder,
Sich waffnend gegen eine See von Plagen,
Durch Widerstand sie enden? Sterben – schlafen –

Nichts weiter! Und zu wissen, daß ein Schlaf
Das Herzweh und die tausend Stöße endet,
Die unsers Fleisches Erbteil, ’s ist ein Ziel,
Aufs innigste zu wünschen. Sterben – schlafen –
Schlafen! Vielleicht auch träumen! Ja, da liegts:

Was in dem Schlaf für Träume kommen mögen,
Wenn wir den Drang des Ird’schen abgeschüttelt,
Das zwingt uns stillzustehn. Das ist die Rücksicht,
Die Elend läßt zu hohen Jahren kommen [4].

Что скажете, Константин Сергеевич?
Станиславский. Я задаюсь тем же вопросом, что и Ваш дядя: «Зачем Гамлету было хлопотать о видениях после смерти, когда самоё жизнь посещают видения пострашнее?!»
Чехов. А про мою игру?
Станиславский. То же, что и после генеральной репетиции «Гамлета» в Москве четыре года назад. Мне многое нравится в Вашем исполнении, но Вы всё-таки не трагик в смысле амплуа.
Чехов. Вы, конечно, правы. Я фуксом проскочил в «Гамлете» в 1924 году.
Станиславский. Понимаете, Миша, трагик плюнет – и всё дрожит, а Вы плюнете – и ничего не будет.
Чехов. В глубине души я это осознаю. Просто не могу с этим смириться.
Станиславский. Вас должно утешить то, что и Барримор в роли Гамлета был далеко не идеален, но очень обаятелен. В его игре чувствовалась напряжённость. Он, безусловно, овладел многими духовными сторонами роли, но злоупотреблял своей нервной силой. На мой взгляд, Барримору иногда стоило быть сдержаннее. При внимательном изучении образа всегда отыщутся места, где красота линий и спокойствие роли будут достаточны, чтобы произвести должное впечатление. Таким образом актёр сохранит свою нервную силу для тех моментов, когда она необходима.
Чехов. А какая сцена была у Барримора лучшей? Монолог «Быть или не быть»?
Станиславский. Нет. Диалог Гамлета с матерью.

Пауза.

Чехов. По словам Рейнхардта, сейчас не время для классических вещей, но театр ещё увидит Шекспира и Шиллера.
Станиславский. Он знает о чём говорит.
Чехов. Я думал: Александр Моисси приезжал с Гамлетом в Москву, а я вот – в Берлин. Ответный как бы визит…
Станиславский. С одной лишь разницей: он создан для роли принца Датского, а Вы – нет. Кстати, на днях Моисси с женой у меня обедали.
Чехов. Как бы я хотел присоединиться к Вам! Константин Сергеевич, скажите, какой он в жизни…
Станиславский. Александр милейший человек. Молодым артистам стоит у него поучиться – актёрскому мастерству и профессиональной этике.
Чехов. Я тоже так думаю. Весь мир восхищается им!
Станиславский. А как им можно не восхищаться?? Моисси – гений! Актёр-трагик с горячим темпераментом, бархатным тембром голоса и уникальной мелодикой речи…
Чехов. Я хотел об этом сказать, но Вы меня опередили.
Станиславский. Опять…

Смеются.

Чехов (с восторгом). Из уст Моисси немецкая речь звучит как bel canto. Недавно он сказал: «Если Господь Бог очень расположен к актёру, то он посылает его к Максу Рейнхардту». Кстати, Рейнхардт предложил мне роль клоуна Скида в «Артистах» [5]. Здесь её с большим успехом играет Владимир Соколов.
Станиславский. Я видел эту постановку в Немецком театре и могу с уверенностью сказать – в роли клоуна Вы будете очень органичны.
Чехов. Рейнхардт хочет, чтобы я играл Скида в Вене. Роль трагикомичная. Под стать мне.
Станиславский (с ностальгией). В детстве я мечтал стать директором цирка.
Чехов. А если бы стали, взяли бы меня на работу?
Станиславский. Взял, причём без конкурса.
Чехов. Это так мило с Вашей стороны.
Станиславский. Миша, как актёр должен мечтать об образе?
Чехов. Как я – об образах Дон Кихота, короля Лира и Агасфера. Я хочу проникнуть в их тайны и передать их со сцены другим. Кихот – полуангел, Лир – полубог, но Агасфер – человек. Отвергнув Христа, он приходит к познанию: не в учении Христа, не в словах его суть христианства, но в нём самом, в существе, в «я» Христовом. Путь Агасфера есть воображённая мука рождения в мир христианства. Но Агасфер заключает в себе и проблему всего иудейства. Как еврей, он связан с Христом сильнее, чем ариец: его кровь отрицает Христа и через страсть неприятия он всем существом своим прикован к Христу, он созерцает его непрестанно. Но, как человек, он любит Христа и стремится к нему. Отвержение и приятие, ужас и любовь – вот душа Агасфера.

Темнота.

(Играя Агасфера.)
Иду я – раб, тоску свою влачащий… Века, века… Я в каждом узнаю одну черту моей любви; для каждой черты – свой век; и все они мою тоску таят… Я – дух пустынной жажды, я – Агасфер. То в звёздах, то в пыли я странствую. Вся летопись земли –  сон обо мне. Я был и вечно буду. Пускай же хлынут звуки отовсюду!
Встаю, тоскую, крепну… В вышине Моя любовь сейчас наполнит своды!.. О, музыка моих скитаний, воды и возгласы веков, ко мне… ко мне!..
Станиславский. Это из пьесы Вадима Шершеневича?
Чехов (отрицательно мотает головой). Из пролога «Агасфер» Владимира Набокова. Правда, он подписывается Сирин.
Станиславский. Талантливый молодой человек. Я хорошо знал его родителей и неоднократно бывал у них в гостях в Москве.
Чехов. Сейчас он в Берлине.
Станиславский. Все рядом…

Пауза.

Миша, если Вам дадут исполнить мечту о классическом театре, Вы вернётесь в Москву?
Чехов. Тотчас же!
Станиславский. Понятно. (После короткой паузы.) Теперь представьте: Вам не дают театр в Москве…
Чехов. Для этого даже не нужно иметь воображение.
Станиславский. Что Вы собираетесь делать?
Чехов (с иронией). Вырезать из дерева шахматные фигуры и продавать их.

Станиславский с недоумением смотрит на Чехова.

Шутки в сторону. (Серьёзно.) Я попытаюсь организовать театр высокой трагедии и комедии в Праге и осуществить там постановки «Дон Кихота» и «Короля Лира». А ещё я мечтаю для своего будущего театра об острой современной сатире с философской подкладкой.
Станиславский. А нельзя без подкладки?
Чехов. В принципе, можно и без, но так хочется с…
Станиславский. Вы надо мной издеваетесь?
Чехов. Я бы не посмел!
Станиславский (холодно). Михаил Александрович…
Чехов. Зачем же сразу по-плохому?
Станиславский (жёстко). Вы же не понимаете по-хорошему! Я говорил Вам это раньше и скажу ещё раз: Вы занимаетесь философией, но кафедры всё равно не получите!
Чехов. А она мне и не нужна, ведь у меня есть своя «кафедра, с которой можно много сказать миру добра» [6], – театр.

Пауза.

(Вдохновенно.) Юджин О’Нил уверен: там, где дело касается театра, надо мечтать…
Станиславский. Боюсь, Вы слишком буквально поняли его слова.
Чехов. Более того: я проник в глубокое и богатое содержание каждой отдельной буквы.
Станиславский (предупредительно). Вы далеко зашли.
Чехов. Я могу зайти ещё дальше и пластически выразить все буквы в слове и все звуки в музыке.
Станиславский. В этом нет никакой необходимости. Истинную гармонию души Вы обретёте только после прочтения Священных книг – Торы, Библии и Корана. В них Вы найдёте ответы на все свои вопросы.
Чехов (после продолжительной паузы). А если…
Станиславский (строго). Никаких если. Запомните: волшебное «если бы», или, как говорит переводчик моей книги, magic «if» не сравнится с божественным чудом.

СЦЕНА 5

Гюлер убирает пустые чашки со стола.

Гюлер (смотрит на дно чашки Чехова). Так… Что тут у нас?
Чехов (с удивлением). Вы умеете гадать на кофейной гуще??
Гюлер. Нет, зато у меня богатое воображение.
Чехов. И что же Вы «видите» на дне моей чашки?
Гюлер. У Вас яркое прошлое, туманное настоящее и большое будущее.
Чехов. Откуда Вы знаете?!
Гюлер. Женская интуиция.
Чехов. Поразительно! (Станиславскому.) Вот она, сила воображения! (Гюлер.) Скажите, Вы верите в предсказания?
Гюлер. Я верю в Бога.
Станиславский (Чехову). Слышали?

Чехов утвердительно кивает головой.

Гюлер. В Коране написано: «Ни один человек не знает, что он приобретёт завтра, и ни один человек не знает, в какой земле он умрёт. Воистину, Аллах – Знающий, Ведающий» [7].
Станиславский. Сколько мудрости в этих словах…
Чехов. У меня мурашки по коже! «…ни один человек не знает, в какой земле он умрёт». Словно о моём дяде: он умер в Баденвейлере в 1904 году.
Гюлер (с любопытством). А где бы хотели умереть Вы?
Чехов. В Петербурге.
Гюлер. А я – в Стамбуле. А Вы, Константин?
Станиславский. Полагаю, мой вклад в искусство меня уже обессмертил.
Гюлер (Чехову). Это такая шутка?
Чехов. Нет, что Вы! Константин Сергеевич – большой актёр.
Гюлер. А Вы, действительно, – шалун. Повторить чай и кофе?
Чехов и Станиславский (в унисон). Да!

Гюлер уходит.

Станиславский. Ваш комедийный дар очевиден даже для Гюлер.

Чехов начинает странно шевелить губами.

(С недоумением.) Миша, что Вы делаете?
Чехов. Пытаюсь сложить свои губы в улыбку. (С энтузиазмом.) В театральных школах должны учить юмору.
Станиславский. Вы действительно считаете, что юмору можно научиться?
Чехов. Да! И в этом великое счастье! Юмор вносит лёгкость в работу. А лёгкость – первый признак настоящего творчества. Актёр, умеющий только серьёзно смотреть на жизнь и на себя самого, не будет интересен зрителям.
Станиславский. Не волнуйтесь: Вам это точно не грозит.
Чехов. Надеюсь. Константин Сергеевич, как продвигается Ваша работа над новой книгой?
Станиславский. Медленно, но верно.
Чехов. Вы уже придумали название?
Станиславский. Разумеется: «Работа актёра над собой».
Чехов (в сторону). Ей нет конца.
Станиславский. Англоязычный вариант звучит так – «An Actor Prepares».
Чехов. Прекрасно!
Станиславский. Мой Вам совет: учите английский, чтобы не тратить время и деньги на переводчика.
Чехов. Мне бы сначала немецкий выучить…
Станиславский. Если Вы не против, я зачитаю отрывок из будущей книги.
Чехов. Я обеими руками – за!
Станиславский (читает). «Всякий вымысел воображения должен быть точно обоснован и крепко установлен. Вопросы: кто, когда, где, почему, для чего, как, которые мы ставим себе, чтоб расшевелить воображение, помогают нам создавать всё более и более определённую картину мнимой, призрачной жизни. Бывают, конечно, случаи, когда она образуется сама, без помощи нашей сознательной умственной деятельности, без наводящих вопросов, а – интуитивно. Но вы сами могли убедиться, что рассчитывать на активность воображения, предоставленного самому себе, нельзя даже в тех случаях, когда вам дана определённая тема для мечтаний. Мечтать же «вообще», без определённой и твёрдо поставленной темы, бесплодно». (Чехову.) Я Вас не утомил?
Чехов. Вовсе нет!
Станиславский. Тогда я продолжу. (Читает.) «Однако, когда подходят к созданию вымысла при помощи рассудка, очень часто, в ответ на вопросы, в нашем сознании возникают бледные представления мысленно создаваемой жизни. Но этого недостаточно для сценического творчества, которое требует, чтоб в человеке-артисте забурлила, в связи с вымыслом, его органическая жизнь, чтоб вся его природа отдалась роли – не только психически, но и физически. Как же быть? Поставьте новый, хорошо известный вам теперь вопрос: «Что бы я стал делать, если б созданный мною вымысел стал действительностью?» Вы уже знаете по опыту, что благодаря свойству нашей артистической природы на этот вопрос вас потянет ответить действием. Последнее является хорошим возбудителем, подталкивающим воображение. Пусть это действие пока даже не реализуется, а остаётся до поры до времени неразрешённым позывом. Важно, что этот позыв вызван и ощущается нами не только психически, но и физически. Это ощущение закрепляет вымысел».
Чехов. Я в восторге, Константин Сергеевич! C величайшим нетерпением буду ждать появления Вашей книги!
Станиславский. Уверен, Вашей любимой частью будет глава о воображении. (Заключая.) «А творческая работа над ролью и над превращением словесного произведения драматурга в сценическую быль вся, от начала до конца, протекает при участии воображения».

СЦЕНА 6

Два часа спустя.
Станиславский и Чехов увлечённо играют в шахматы.
Гюлер приносит кофе.

Чехов. Гюлер, Вы умеете играть в шахматы?
Гюлер. Нет, но для меня ясно: Константин – король, а Вы – конь.
Чехов. Берите выше. Я – шахматный композитор.
Гюлер. Фантазёр Вы.

Станиславский смеётся.

Станиславский. (Чехову.) Она зрит в корень!

Гюлер громко смеётся. Слышен голос хозяина кафе: «Хватит ржать на работе!»

Чехов. Он относится к Вам, как к пешке.
Гюлер. Хуже. Меня даже нет на шахматной доске. (Уходит.)
Чехов. Хозяин кафе «грознее, чем Аполлон у Гомера, когда он мечет свои стрелы в греческое войско…» [8]

Станиславский громко смеётся.

Станиславский (после паузы). Миша, играть с Вами – одно удовольствие!
Чехов. Это взаимно, Константин Сергеевич! У меня были прекрасные преподаватели – Савина, Глаголин, Далматов, Арбатов, Сладкопевцев и, конечно же, Вы.
Станиславский. Я говорил об игре в шахматы.
Чехов. Ах, Вы об этом… Ласкер, Капабланка, Маршалл, Рети, Торре и Боголюбов тоже меня многому научили, даже не подозревая об этом. Я наслаждался их игрой на шахматном турнире в Москве в 1925 году! Я, конечно, не Ласкер.
Станиславский. Да и я не Алёхин.
Чехов. Тем не менее, наша игра была, без преувеличения, захватывающей. Чехов выигрывает партию.
Станиславский. Браво, Миша! Если в актёрском искусстве – исключительно хронологически – Вы идёте за мной, то в шахматах – я определённо иду за Вами.
Чехов. А могли бы «идти от себя»…

Смеются.

СЦЕНА 7

Три часа спустя.

Станиславский. Я всегда считал, что актёры – дети.
Чехов. Не обижайтесь, но мне ближе формулировка Мейерхольда – «сукины дети».
Станиславский (шёпотом). Во время заграничных гастролей театра я постоянно убеждаюсь в его правоте.

Смеются.

Чехов. С нами солидарен не только Всеволод Эмильевич, но и Жан-Жак Руссо! В искусстве актёра он видел смесь фальши, самомнения, низости и подлости. (В сторону.) Не поспоришь… (Станиславскому.) По словам Руссо, эта смесь делает актёра пригодным к любой роли, кроме самой благородной – роли человека [9].
Станиславский. Как точно заметил Дидро, актёр – порядочный человек и актриса – честная женщина – такое редкое явление… Справедливости ради надо сказать: бывают исключения из правила.
Например, Вы для Мейерхольда.
Чехов. Режиссёр-чудодей!
Станиславский. Когда же Вы поработаете вместе?
Чехов. Это одному Богу известно.
Станиславский. Антон Павлович не раз говорил мне: «Чем культурнее, тем несчастнее». Поразительно: меньше всего культурных людей я встретил в сфере культуры.
Чехов. Я нигде не слышал столько мата – даже в родительском доме!

Смеются.

(С ностальгией.) Мой отец всегда называл вещи своими именами. Я долго не мог понять, почему люди краснели, слыша от меня какое-нибудь недопустимое, по их мнению, выражение. Уже будучи взрослым, я с большим трудом отучал себя от недозволенного лексикона. Нельзя быть культурным актёром, оставаясь некультурным человеком. (После короткой паузы.) Не буду скрывать: в прошлом я часто бранил театр, не мотивируя своих слов.
Станиславский. Какая пошлость!
Чехов (озорно). В будущем постараюсь оправдывать свои слова и действия.
Станиславский. Миша!
Чехов. Шучу! (С самоиронией.) Я никогда не опускался до того, чтобы считать себя «чистым», и не смогу за кулисами ходить на цыпочках, как Вы. По театральным улицам ходят волкодавы.
Станиславский. Об этом знают все, кроме зрителей.
Чехов. Разумеется. Театральное дело – самое неудобное и нескладное из всех дел на свете.
Станиславский. Тем не менее, жить без него мы не можем.
Чехов. Хотя оба прекрасно знаем: человеческой неблагодарности, как и совершенству, предела нет.
Станиславский. Под этими словами подписался бы и мой двоюродный брат Николай Александрович Алексеев. (С ностальгией.) Городской голова, отказавшийся от жалованья в пользу любимой Москвы. На свои личные средства он построил школы, училища, больницы, водопроводные башни. Многие москвичи были ему благодарны, но далеко не все.
Чехов. Это же о нём писал дядя Антон в рубрике «Осколки московской жизни»?
Станиславский (с гордостью). О ком же ещё?!

Смеются.

СЦЕНА 8

Чехов. Дядя Антон считал, что счастья нет, и не бывает, мы только хотим его. А Вы, Константин Сергеевич, как думаете?
Станиславский. Счастье есть. Оно в познавании, в искусстве и в работе. Репетиции «Ревизора» с Вами были для меня счастьем.
Чехов. Для меня тоже!

Гюлер приносит чай и наливает его в стаканы правой рукой, держа поднос в левой.

Чехов. Вам удобно?
Гюлер. Лучше так, чем на гостя.

Смеются.

Станиславский. А давайте спросим у Гюлер, в чём счастье?
Гюлер (сразу). В определённости.
Чехов (с удивлением). Не в любви?
Гюлер (уверенно). Нет.
Чехов. И даже не в деньгах?
Гюлер. Отчасти в деньгах, но точно не в любви. Турки говорят: «Красивые – всегда несчастливые».
Станиславский. А как же Вы? Гюлер. У меня всё ещё впереди.

Чехов смеётся.

Гюлер (Чехову). А у Вас есть все шансы стать счастливым.
Чехов. Везёт же таким курносым субъектам, как я! Я знал, что я некрасив, но не думал, что настолько. Зато Вы – настоящая красавица.

Чехов быстро рисует карикатуру на Гюлер.

Гюлер (узнаёт себя). Это же я! Миша, Вы юморист и рисовальщик – прям как Вильгельм Буш [10]!
Чехов (удивлённо). Вы знаете Буша??
Гюлер. Я даже знаю, что есть два Мане [11].
Чехов. Скажу Вам по секрету: я очень хочу написать сказку и проиллюстрировать её в стиле «Плиха и Плюха»!
Гюлер. Из всего, что Вы говорили мне сегодня, это самое разумное. (Указывая на карикатуру.) Можно забрать Ваш рисунок?
Чехов. Нужно.

Гюлер забирает рисунок и уходит.

Вы это слышали?
Станиславский. У меня нет слов.
Чехов. Это о многом говорит.

Станиславский и Чехов пьют чай.

Однажды я сидел в гостях у Шаляпина и смущался. Пили чай. Я отпил из своего стакана и, не успев проглотить, заметил, что за столом воцарилась тишина. Боясь громко глотнуть, я задержал чай во рту. Все по-прежнему молчали. Я чувствовал, что краснею и что меня сейчас спросят о чём-нибудь, чтобы вывести из смущённого состояния. Я решился проглотить чай, но глотательное движение не удалось, и чай тоненькой струйкой, медленно, как из шприца, вылился на скатерть.

Станиславский смеётся.

Станиславский. Миша!
Чехов (озорно). Что, Костя?
Станиславский. Да так, ничего.

Смеются.

СЦЕНА 9

Чехов. Немецкий актёр в силу особенности своего языка выработал в себе способность владеть зрительным залом, но утратил способность владеть самим собой. Русский актёр – наоборот: владеет своим внутренним, но не умеет господствовать в зрительном зале. В Германии я русский, а для русских я немец.
Станиславский. Вся драма русского человека внутри него.
Чехов. В МХТ пьесы репетируются месяцами, и только две-три новые постановки включаются ежегодно в репертуар. В немецких театрах другой метод. Они не тратят столько времени на подготовительный период и поэтому играют спектакль дольше, чем репетируют.
Станиславский. Ясно. (После паузы.) Давайте договоримся относительно двух пунктов наших систем.
Чехов. Давайте! Я всегда за компромисс!
Станиславский. Актёр должен уметь работать по разным системам, призывать к себе вдохновение в нужное ему время и укладывать свою работу в поставленный режиссёром срок. А руководство театра обязано ежегодно обновлять репертуар. Начинать сезон со старьём равносильно закрытию театра!
Чехов. Театр спасёт не только новый репертуар, но и новый актёр – пламенный, темпераментный, интеллигентный и, самое главное, духовно богатый!
Станиславский. «Где нет нутра, там не поможешь по́том. Цена таким усильям медный грош» [12].

СЦЕНА 10

Станиславский. Сколько часов мы проговорили?
Чехов. Восемь. И всё же рекорд Вашей первой беседы с Владимиром Ивановичем мы не побили.
Станиславский. Восемнадцать часов – это Вам не шутки. Как Вы знаете, после нашей исторической встречи в «Славянском базаре» мы с Немировичем-Данченко создали Художественный театр – в своей стране и на частные деньги.
Чехов. Вы были так нужны и полезны друг другу!
Станиславский. А Вы надеетесь получить театр в чужой стране и государственноефинансирование в придачу… (Вздохнув.) Миша, когда дело дойдёт до денег, от поклонников Вашего таланта в Чехословацком правительстве не останется и следа.

Пауза.

(Смотрит на часы.) Надеюсь, я не зря беседовал с Вами до пяти утра…
Чехов. В Вашей жизни всё было не зря. Наш разговор так много прояснил мне! Даже не знаю, как отблагодарить Вас.

Гюлер приносит счёт и уходит.
Станиславский тянется за кошельком.

При всей моей бедности, буду счастлив оплатить счёт.

Станиславский ласково улыбается и кладёт на стол один билет в театр.
Чехов расплачивается.

Станиславский. Чем займётесь в Берлине?
Чехов. Буду работать с актёрами по системе Михаила Чехова.
Станиславский. Рад это слышать. Учите их самому трудному: любить искусство, а не себя в искусстве. (После паузы.) Начать со студийной работы – верное решение.
Чехов. Сама судьба заставляет нас жить студийной жизнью и писать книги.
Станиславский (с иронией). Если Гюлер всё записывает, то мы с Вами – просто обязаны.

Встают и направляются к выходу.

Чехов. Я хочу обновить восприятие чувств и разгадать все секреты актёрского искусства.
Станиславский. Теперь Вы сможете это сделать, так как уже не обременены организационными делами и режиссурой. Миша, стремитесь ко всё большему и большему самосовершенствованию. Ищите важного, а не случайного, не нового ради нового, а нового ради лучшего и более важного.
Чехов. Как говорил один комический персонаж у Шекспира, я «буду дерзким».
Станиславский. Будьте. (Вдогонку.) И избегайте чисто трагических ролей.
Чехов (с пафосом). «У меня и без забот Агамемнона есть над чем поплакать» [13].

Станиславский громко смеётся.

Константин Сергеевич, Ваша система даёт молодому актёру надежду практически овладеть основными силами своей творческой души, зато моя – проще и удобнее.
Станиславский. Это ещё нужно проверить на практике.

Гюлер подходит к столу. Её внимание привлекает билет.

Гюлер (читает). «Театр на Шиффбауэрдамм. “Трехгрошовая опера”». (Кричит.) Вы забыли свой билет!
Станиславский. Это – Вам!
Гюлер. Мне??
Станиславский. Да.
Гюлер. Спасибо!
Станиславский. Вы, конечно, сможете прожить без Бертольда Брехта и Эриха Энгеля, а вот они без Вас – нет.
Гюлер. Почему?
Станиславский. Потому что в театре главный – зритель.
Чехов (в сторону). А я-то думал, что актёр…
Станиславский. Всего хорошего, Гюлер!
Гюлер. И Вам, Константин!
Чехов. До свидания, мадам!
Гюлер. До свидания, Миша! (Станиславскому и Чехову.) Приходите ещё!

Занавес

Плохо отплачивает тот учителю,
кто навсегда остаётся только учеником.

Фридрих Ницше [14]

Впервые пьеса была опубликована в сборнике пьес Амины Жаман «Скрещенья судеб» (Центр книги Рудомино, 2024). В 2025 году комедия издана в билингвальном формате во Франции (в переводе Сержа Гонзалеса, издательство Vibration éditions). Редактор русскоязычной версии пьесы – Юрий Фридштейн.

_________________

[1] Реплика Отелло (акт 3, сцена 3). Перевод П. Вейнберга.
[2] Герой драматического этюда Антона Чехова «Лебединая песня (Калхас)».
[3] Из оперы Шарля Гуно «Фауст».
[4] Перевод Августа Вильгельма фон Шлегеля.
[5] «Артисты» Дж. Уоттерса и А. Хопкинса. Премьера состоялась в Вене 11 ноября 1928 года.
[6] Известная фраза Гоголя.
[7] Священный Коран (сура 31: Лукман, аят 34). Перевод Д.Н. Богуславского.
[8] Фраза из повести Дени Дидро «Племянник Рамо». Перевод А.В. Федорова.
[9] Из работы Жан-Жака Руссо «Письмо к Д’Аламберу о зрелищах». Перевод Д. А. Горбова.
[10] Вильгельм Буш (1832-1908) – немецкий поэт-юморист и художник.
[11] Гюлер имеет в виду художников Эдуарда Мане и Клода Моне.
[12] Цитата из «Фауста» (часть 1). Перевод Б. Пастернака.
[13] Реплика Первого собеседника из трактата Дени Дидро «Парадокс об актёре». Перевод Р. С. Линцер.
[14] Цитата из поэмы Ницше «Так говорил Заратустра» (часть 1). Перевод Ю. М. Антоновского.

Фотография: Ирина Лисицина