Алексей Грязинский ‖ Запах Вторника

рассказ

Странным, вязковатым и многослойным запахом начинался вторник в детективном агентстве «Трудные дела». Пыль цвета молочной пены, осевшая ровным слоем на подоконник, шкаф и даже рабочий стол с журнальным столиком, была повсюду; из окон доносился запах выхлопных газов — неподалёку от кабинета располагалась станция технического обслуживания, где каждый раз стояло по нескольку грузовиков с разобранными двигателями, пытающихся завестись без копоти. Заводиться-то они заводились, однако пахло недогоревшим топливом, моторным маслом и отвалившимся нагаром, и всё это добро подбиралось как раз к нам, на второй этаж, обволакивая вторым слоем аромата. Третьим слоем был аромат грядущего дождя. Духота — предвестник скорого ливня — иногда с ветром приносила влажность от какой-то небольшой тучи, которая, что характерно для июля, могла внезапно заменить собой раскалённые испарения земли и затопить стремительным ливнем всю округу, а потом, выполнив свою работу, быстро ретироваться, вернув жару. Не удивлюсь, что, если поместить эту кучу ароматов во флакон и подарить какому-нибудь одеколонному сомелье, он признает в ней великий, и обязательно удавшийся эксперимент воспроизведения аромата липецкой хтони. Но наш кабинет и вся эта палитра ароматов создавали ощущение не безнадёжности, но, пожалуй, остановившегося времени. Если понедельник ещё сохраняет некоторую инерцию выходных, то вторник — это точка равновесия, момент, когда прошлое уже отдалилось, а будущее не сулит перемен. Ветер подгонял тучу, раскачивая тополь и поднимая в небо несчастные полиэтиленовые пакеты.

Я сидел на своём законном месте — небольшом кресле, повёрнутом к окну. Столом мне служил подоконник: положив на него книгу, я дочитывал одну из самых страшных сцен «Преступления и наказания» Достоевского — сон о лошади. Не так давно его на свой манер разобрала в своём эссе Марго, исписав блокнот огромной кучей корявых кустарников, видов травы, гор, холмов и даже деревьев, хотя сама она называла это почерком и могла без труда разглядеть на этих рисунках буквы, быстро переводя свои записи в понятную для меня форму. Дочитав страницу, я закрыл книгу и принялся рассматривать блокнот Марго. В самом начале её записей стояло некрасивое дерево с наростом внизу, издалека напоминающее заглавную букву «В». Далее были несколько зубцов, сегментов и интервалов, как будто она скопировала анализ электрокардиограммы. В перерыве медицинского заключения я нашёл на удивление хорошо написанные слова, которые походили на русские «предупреждение», «топор» и «символ». Далее по рисунку я нашёл надпись на латыни nota bene, что означает «обрати внимание», хотя это также могло быть русскими словами «по табелю».
Иногда, на долю секунды, мне казалось, что я различаю отдельные слова — «свидетель», «алиби», «время», — но они тут же расплывались, превращаясь обратно в графическую абстракцию.

— Марго, — произнёс я, не поднимая головы, — ты сама-то можешь это прочесть?

Она не отрывала взгляда от планшета, лежащего перед ней на расстоянии вытянутой руки под углом примерно сорок пять градусов к плоскости стола.

— Могу, — ответила она. — Но не хочу. Это старые записи. Я их написала так давно… Утром, кажется? Начну перечитывать — пойму, сколько времени потратила зря. А это вредно для самооценки.

— Но как ты их ведёшь? Ты же потом сама не разберёшь.

— Артём, я их и не читая хорошо помню. Да и вообще, зачем мне писать что-то, что можно легко прочитать? Тебя послушай, и мир не ломал бы голову над такими вещами, как, например, «Золотой жук» Эдгара По или рукопись Войнича.

— Она хочет сказать, что в каждой женщине должна быть нерешённая загадка. — Со стороны миниатюрной кухни в кабинете послышался голос. — В случае с нашей Марго это должна быть криптограмма.

Марго выгнула бровь. Её лицо стало походить на человека, который попал в коллектив необучаемых обезьян. Выждав паузу нагнетания, она собралась что-то съязвить, но её остановил звук уведомления, и девушка, изменив приоритет, вернулась к планшету.

Живая громада мышц, второй по совместительству детектив нашего агентства Кирпич, колдовал над туркой. Сам процесс, сам ритуал занимал его полностью. Медная, обгоревшая и залитая не одним слоем турка, стояла на маленькой электроплитке. Кирпич, как истинный ценитель кофе, варить его совершенно не умел. Он старательно пытался вывести варку до идеального состояния воздушной пенки, которая у него получалась крайне редко.
По комнате медленно тянулся запах свежемолотых зёрен. Кирпич покупал их в лавках по всему городу, экспериментируя и пытаясь найти тот самый вкус. Но тот самый вкус куда чаще находился в кофейнях, нежели в его попытках.

Весь процесс занимал около двадцати минут. Сперва — ручная мельница: электрическую он презирал, утверждая, что она убивает саму соль кофе. Этот этап сопровождался скрежетом, и первое время я думал, что он своей силой просто ломал кофемолку или принудительно заставлял её работать, из-за чего та стонала от тяжкого труда. Марго называла его звуковым сопровождением нашего банкротства. Лицо Кирпича в минуты готовки приобретало выражение, которое я бы определил как почти монашеский покой — будто он не кофе варит, а наблюдает за каким-то чрезвычайно важным химическим опытом.

— Ты понимаешь, — сказала Марго, что-то разглядывая в планшете, — что за то время, пока ты варишь одну чашку, нормальный человек может сходить в кофейню, выпить капучино, вернуться и написать мемуары?

— Нормальный человек, — отозвался Кирпич, не отвлекаясь от турки, — пьёт растворимую ересь, причмокивая, и громко заявляет, что это идеальный кофь. А ещё говорят, что нормальные люди молоко или сливки в кофе добавляют. Я не хочу быть нормальным. Нормальный человек сыплет сахар в эспрессо. Нормальный человек — это диагноз.

— Ты не нормальный, тут я спорить не буду.

— Кофе — он как девушка на первом свидании: суеты не любит, — продолжал он. — Вот вы, молодое поколение, — он покосился в мою сторону, — вы привыкли, что всё сразу. Кофе — из автомата. Еда — из доставки. А настоящий кофе требует, чтобы ты подождал. Чтобы вложил в него частичку себя.

— В кофейнях ради пенки в стакан плюют: частичка себя, — съязвила Марго.

Он разлил кофе по чашкам. Себе — самую большую кружку, с надписью «Я не толстый, я бронированный». Мне — поменьше, с отколотой ручкой, которую он принципиально не чинил, утверждая, что «это придаёт характер». Марго — в крохотную фарфоровую пиалу, купленную ею на блошином рынке. Она брала её двумя пальцами и, оттопырив мизинец, делала микроскопический глоток, после которого кривила лицо и говорила: «Фу. Гадость. Жить можно, в целом даже вкусно».

— Мы сидим без заказов вторую неделю, — заметила она, ставя пиалу на стол с тихим стуком. — Твоя варка не оплачивает счета.

— Мы сидим без заказов, потому что преступность упала. А преступность упала, потому что преступники обленились. Раньше, чтобы ограбить банк, нужно было разработать план, собрать команду, достать оборудование. А сейчас — сидишь в трусах перед компьютером, ковыряешь пупок и нос поочередно, рассылаешь фишинговые письма. Где величие? Где масштаб? Где честь?

Марго закатила глаза.

— Преступность не упала. Она изменилась. Все перешли в онлайн. Мошенничество с криптовалютой, кража и торговля персональными данными. Ты просто сидишь тут со своей туркой и ждёшь, что позвонят и скажут: «Кирилл Никитич, у нас на сибирской станции труп женщины, приезжайте, расследуйте это дело и найдите сто тысяч миллионов пропавших бриллиантов».

— Да какие бриллианты. Я не жду звонка. Можно же на электронную почту писать. Я просто жду дело, в котором есть изюм, или вот…

Он показал на вазу с сухофруктами и орехами. Я проследил прямую линию. Кирпич показывал на кусочек грецкого ореха.

— Кражу мюсли? — неуверенно спросил я.

— Чтобы преступник не просто украл, а украл красиво. Чтобы был план, изящный, как шахматная партия. Чтобы мы его разгадали — шаг за шагом, — и в конце можно было сказать: да, это был достойный противник. — Он кивнул в сторону планшета. — Что там у тебя?

Марго вздохнула и принялась монотонно, как новости по радио, читать вслух:

— «Гражданка Н., 1952 года рождения, обратилась с заявлением о пропаже козы. Со слов заявительницы, коза по кличке Манька была привязана к колышку, однако в период с четырнадцати до шестнадцати часов неизвестный злоумышленник отвязал животное и скрылся. Ущерб оценён в четыре тысячи рублей». Четыре тысячи. За целую козу. Коза стоит дешевле, чем твои пачки зёрен. Лучше бы у нас была домашняя коза, честное слово.

Кирпич мечтательно уставился в потолок, точнее, на жёлтое пятно от давней протечки, расположенное чуть левее центра.

— Интересно, — произнёс он медленно, растягивая слова. — Какие у нее были мотивы?

— У козы? — уточнил я.

— У гражданки Н. Заявить о пропаже козы. Когда человек заявляет о пропаже козы, он обычно преследует одну из трёх целей. Первая: он действительно хочет вернуть козу. Вторая: хочет получить страховку. Четыре тысячи — сумма смехотворная, но, если страховка есть — почему нет. Козу, наверное, тоже страхуют. И третья, самая интересная: она хочет, чтобы полиция зафиксировала факт пропажи, потому что это алиби для чего-то другого. Для чего-то, что произошло между двумя и четырьмя часами дня.

— Для чего? — спросил я.

Он пожал плечами. Движение было едва заметным, плечи приподнялись и опустились на расстояние не более двух-трёх сантиметров.

— Может, гражданка Н. сама съела козу и заметает следы. Может, продала на чёрном рынке и боится проверки. А может, коза ушла сама. Надоело быть привязанной к колышку под дождём, особенно в обществе одной и той же гражданки Н., которая вряд ли была интересной собеседницей. Может, коза сейчас сидит в козьей Ницце, пьёт козье шампанское и наслаждается жизнью, а гражданка Н. строчит заявление, потому что не может допустить мысли, что от неё кто-то уходит добровольно.

Марго медленно, с расстановкой похлопала. Три хлопка.

— Браво. Только что ты придумал более интересный сюжет, чем всё, что произошло в этом городе за последние две недели.

— Вот именно! — Кирпич ткнул пальцем в воздух. Кофе в его кружке качнулся, но не пролился. — Две недели! Ни одной кражи со взломом, ни одного ограбления. Я уж молчу про дела, где преступник оставил послание, написанное кровью на стене. Где всё это?

— В книжках, — ответила Марго. — В реальной жизни преступники — это уставшие мужики, которые украли козу, потому что молоко можно дорого продавать. Или напились и поспорили. Или коза сама к ним пришла. Реальность, Кирилл Никитич, скучна. И чем раньше ты это примешь, тем легче нам всем будет жить.

— Или потому, что им скучно, — добавил я.

Они оба посмотрели на меня. Затем переглянулись — взглядом, каким обмениваются люди, давно работающие вместе. Затем снова на меня. Марго чуть склонила голову набок, градусов на десять. Кирпич прищурился.

— Скучно, — повторил он, пробуя слово на вкус. — А знаешь, стажёр, в этом что-то есть. Преступление от скуки — это очень русский феномен. В Европе преступления совершают от жадности. В Америке — от страсти. А у нас — от скуки. Потому что зима, темнеет рано, телевизор не работает, водка кончилась. Что делать? Пойти украсть козу.

— Или раскрыть убийство, — вставила Марго.

— Или раскрыть убийство, — согласился Кирпич. — Что, по сути, одно и то же, только с разными последствиями для козы.

Я выждал паузу длиной примерно в три секунды и решился сказать то, что собирался уже минут пятнадцать.

— А я тут наткнулся на одно старое дело. Восемьдесят шестой год. На юрфаке разбирали как пример «висяка». Там как раз про то, что преступник… не измельчал.

Эффект был мгновенным. Марго повернулась ко мне всем корпусом — угол поворота составил, я бы сказал, около тридцати градусов. Её глаза, обычно полусонные, чуть сузились. Кирпич замер с чашкой в руке, причём замер в буквальном смысле: его правая рука остановилась на полпути к губам, образовав в воздухе неподвижную конструкцию.

— Восемьдесят шестой? — переспросила Марго. — Докладывай, стажёр. С чувством, с толком, с расстановкой.

— И с подробностями, — добавил Кирпич, усаживаясь в кресло. — Я люблю подробности.

Я откашлялся. Подоспевающая к моей истории туча забросила в окно предупредительную россыпь дождевых капель. Порыв ветра качнул тополь. Я перевёл взгляд вдаль, нахмурился из-за подходящей непогоды. Мои наставники ждали в предвкушении. Я отпил кофе. Вкус был горьким и обжигающим. Затем поставил чашку. Опять откашлялся.

— Ты специально время тянешь? – спросила Марго.

— Да, — ответил я, но тем не менее начал рассказ. — Двадцатилетняя студентка сельскохозяйственного института Татьяна Савельева снимала квартиру в районном центре. Одиннадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, во вторник — кстати, тоже во вторник, — её матери, Нине Петровне, позвонил арендодатель.

— Арендодатель, — вставила Марго. Её голос был ровным, почти лишённым интонации. — Обычно в таких делах он либо ничего не замечает, либо замечает слишком много. Либо козу украл. Что за человек? Мужчина, женщина? Зачем позвонил матери?

— Мужчина. Фамилия — Кузнецов. Имел несколько квартир, сдавал студентам. Наведывался редко, в основном для того, чтобы забрать плату или починить что-нибудь по мелочи. В тот день он сообщил Нине Петровне, что дочь не заплатила за месяц. Обычно Татьяна вносила деньги первого числа, без задержек. Телефон в квартире молчал. Кузнецов, будучи человеком осторожным, не стал входить в квартиру сам, а связался с матерью — её телефон был указан в договоре найма.

— Разумно, — прокомментировал Кирпич, не открывая глаз. — Если бы он вошёл сам и обнаружил тело, то автоматически стал бы первым подозреваемым. А так — проявил заботу, переложил ответственность. Этот Кузнецов либо читал детективы, либо обладал природной паранойей. В любом случае, грамотное решение.

— Нина Петровна жила в деревне, это примерно два часа езды на автобусе. Приехав, она поднялась на второй этаж старого кирпичного дома — из тех, что строились в пятидесятых, с толщиной стен в два с половиной кирпича, — и постучала в дверь. Сначала костяшками пальцев, затем — ребром ладони, потом, выждав паузу примерно в двадцать секунд, принялась колотить кулаком. Тишина. Тогда она достала запасной ключ — дочь оставила ей дубликат на крайний случай — и открыла дверь. Замок поддался со второго оборота, издав сухой металлический щелчок. Первое, что она ощутила, — запах. Воздух в квартире был спёртый, затхлый, как в помещении, где больше недели не открывали окна и не проветривали. Но под этим слоем угадывался другой запах, хорошо ей знакомый: так пахнет мусорный пакет, если долго его не выбрасывать, или канализация. Позже, на допросе, она скажет следователю: «Пахло, как в сельском туалете летом». Но это она скажет позже. А в тот момент она просто вошла, поставила сумку на пол, слева от вешалки, и позвала дочь. Никто не ответил.

Квартира была однокомнатной, старого фонда. Планировка простая: маленькая прихожая, метр на полтора, ведущая в неё дверь, прямо — кухня, слева — дверь в спальню, справа — главное помещение квартиры: совмещённые туалет и ванная. Нина Петровна обошла комнату за комнатой. Везде чистота и порядок. Кровать застелена, подушка взбита, одеяло натянуто ровно, без складок. На столе — раскрытая книга по почвоведению. На подоконнике, над батареей, — герань в глиняном горшке и несколько слепленных ей глиняных статуэток, немного треснутых от неправильной методики лепки. На кухне — немытая чашка в раковине, на дне которой остался тёмный кольцеобразный след от кофе, и кусок хлеба на столе, тронутый плесенью по краям.

Нина Петровна растерялась — дочь исчезла, но все вещи, вся одежда, обувь, даже зимнее пальто — всё висело в шкафу. Она вернулась в прихожую и тут заметила их: на полу, у порога ванной, несколько тёмных капель. Бурых, почти чёрных, въевшихся в щербатые половицы. Она наклонилась, присмотрелась. Кровь. Тогда она начала осматривать квартиру внимательнее. Нашла ещё следы — на стене в коридоре, на высоте примерно метр шестьдесят, на кухонном кафеле, на потолке. Хаотичные брызги, расположенные без видимой системы, словно кто-то размахивал мокрой кистью.

— Хаотичные брызги, — Марго взяла ручку и начертила в блокноте несколько быстрых штрихов, изображающих веер. — Это указывает на то, что удары наносились беспорядочно, без подготовки. Убийца не планировал преступление заранее. Действовал импульсивно. Ссора переросла в драку, драка — в убийство.

— Или не планировала, — поправил Кирпич. — Не забывай про женский фактор.

— Или не планировала, — согласилась Марго. — Продолжай.

— Нина Петровна вызывает милицию. Приезжают через полчаса — двое в штатском, один с чемоданчиком для снятия отпечатков. Осматривают квартиру, опрашивают соседей. Выясняется следующее: Татьяна Савельева — девушка тихая, замкнутая, приехавшая из деревни, в компаниях не замечена, подрабатывает помощницей гончара в местной мастерской — лепит фигурки, свистульки, сувениры. Соседи сообщают, что у неё бывал молодой человек — Антон, студент того же института, общительный, симпатичный, полная противоположность Татьяне, в качалку ходил. Как Кирпич на минималке. В последнее время они часто ссорились, и соседи слышали крики за стеной — в основном женский голос. А незадолго до исчезновения Татьяны к ней приходила какая-то другая девушка. Блондинка — яркая, крикливая, одетая броско. Они спорили на лестничной клетке, и блондинка кричала так громко, что было слышно даже через закрытые двери — конкретики тут, увы, мало, но в общем плане делили парня. Возможно, как раз этого Антона.

— Классика, — вздохнула Марго. — Любовный треугольник. Самый надёжный мотив со времён Троянской войны. И всем качков подавай. А почему? Они же тупые, даже кофе сварить не могут.

— Эту блондинку позже опознают как Алису — бывшую девушку Антона, ту, которую он бросил ради Татьяны. И вот что интересно: Алиса тоже пропала. Примерно в те же дни. Милиция отрабатывает Антона, но у него алиби. Железное. В день предполагаемого убийства он находился в другом городе, сдавал экзамен. Подтверждается документально: отметка в зачётной книжке, показания преподавателя, билеты на поезд туда и обратно.

— Удобное алиби, — прокомментировал Кирпич. — Но, если оно подкреплено документами, Антон выбывает. Остаются две пропавшие девушки и квартира со следами крови.

— Дальше вступает в дело гончар, — сказал я. — Мастер, у которого работала Татьяна. Фамилия — Ковалёв. Старый, опытный, держал мастерскую около двадцати лет. На допросе рассказывает, что Татьяна была очень талантливой ученицей. Особенно её интересовала технология обжига и составы глин. Она всё время экспериментировала: песок, известь, химические реактивы. Пыталась создать рецепт глины, которая не трескается на морозе. Цитирую протокол дословно: «Она всё время твердила, что хочет сделать керамику, чтобы её можно было ставить на улицу зимой. Я ей говорю — глина не любит мороз, она дышит, вода замерзает и расширяется. А она мне: нет, можно подобрать состав. Я найду. Она была упрямая». Ещё он упомянул, что Татьяна вела дневник экспериментов — толстую тетрадь в клеточку, в которую записывала формулы, результаты обжигов, наблюдения. Дневник этот из квартиры исчез.

— Исчез дневник, — медленно повторила Марго. — Зачем убийце забирать дневник? Если это сувенир — глупо. Если улика — то о чём? Какие секреты могут быть в тетради с формулами глины?

— Мы этого не знаем, — сказал я. — Но вот что становится известно дальше. Через несколько дней после того, как мать подала заявление, в милицию приходит мужчина. Сам, добровольно. Грузчик из службы доставки. Прочитал в местной газете заметку о пропаже студентки, узнал её по фотографии и решил, что его показания могут быть важны. Его рассказ в материалах дела занимает всего полторы страницы машинописного текста. Но это самые важные полторы страницы во всём расследовании.

— Не тяни, — потребовала Марго, не меняя позы.

— Девятого марта — за день до того, как мать подняла тревогу, и через два дня после ссоры с Алисой, — Татьяна заказала доставку. Позвонила в контору, назвала адрес, сообщила, что нужно перевезти короб в деревню. На вызов приехал мужчина лет пятидесяти по имени Николай. В материалах дела он фигурирует как «свидетель Н.», но я для себя называю его дядя Коля. Дядя Коля прибыл по адресу около полудня. Дверь открыла сама Татьяна. Он впоследствии опознал её по фотографии. Она была спокойна, приветлива, даже улыбалась. Никаких синяков, никаких следов волнения. В прихожей уже стоял большой коробок от холодильника, запакованный и обмотанный, чтобы не поцарапать. Он спросил, что внутри, и Татьяна ответила, не задумываясь: «Вещи. Возвращаюсь домой, к родителям, перевожу пожитки. Отучилась, пора и домой вернуться. Надоело в городе». Они вдвоём затащили короб в газельку — дядя Коля уточнил на допросе: «Вдвоём справились, но тяжеловато было. Килограммов сорок, не меньше. Она девка крепкая, помогла».

— Сорок килограммов, — задумчиво произнёс Кирпич. — Вес тела взрослой девушки — около пятидесяти-пятидесяти пяти килограммов. Но если тело обескровить…

— Татьяна села в кабину. Они поехали в деревню — расстояние небольшое, минут двадцать по разбитой грунтовой дороге. По пути она была совершенно спокойна. Дядя Коля рассказывал: «Она всю дорогу болтала. Спрашивала, как работается, много ли заказов, не жалею ли я, что пошёл в грузоперевозки. Я ей говорю — да какой там жалею, в радость по стране поездить, кручусь помаленьку. А она смеётся и говорит: ничего, дядя Коля, всё наладится. Хорошая девка. Вежливая». Когда они доехали до околицы — там, где грунтовка упирается в просёлочную колею, а за обочиной, метрах в двадцати, начинается лес, — Татьяна попросила остановиться. Сказала: «Дальше я сама, на тележке довезу. Не хочу, чтобы родители ругали меня за расходы на доставку. Они у меня старой закалки, каждую копейку считают». У дяди Коли в кузове была складная тележка. Он предложил на ней довести поближе, к дому, а потом попозже мимо будет ехать и заберет. Они выгрузили короб, поставили на тележку. Татьяна протянула ему деньги — сумму, заметно превышающую оговорённый тариф. «Это за беспокойство», — сказала. Дядя Коля поблагодарил и уехал. У него было ещё два заказа на тот день. Когда дядя Коля вернулся через пару часов — отвозил диван на другой конец района, — тележка стояла на обочине, аккуратно прислонённая к берёзе. Короба не было. Девушки тоже. Он пожал плечами, забрал тележку и уехал. Никаких тревожных мыслей не возникло. И только через месяц с лишним, прочитав в газете о пропавшей студентке и увидев фотографию, он понял: эта девушка и была его пассажирка.

Я сделал паузу. Марго не сводила с меня глаз. Кирпич, напротив, снова прикрыл глаза и откинулся в кресле, где-то между делом успев осушить свой стакан.

— Дальше — самое мрачное, — продолжил я. — Милиция начала прочёсывать местность. Собаки, опрос местных жителей. Никто не видел ни девушку, ни короб. Через несколько недель, в середине апреля, в отделение позвонил председатель колхоза и сообщил, что деревенские мальчишки нашли что-то в старом элеваторе. Элеватор стоял на отшибе, в километре от околицы, и не использовался много лет.

— И там был короб, — сказала Марго. Это была констатация факта, а не вопрос.

— Да. В углу, под обвалившейся крышей. Тот самый. Мальчишки открыли его. Бумага отсырела. Внутри много слоёв пакета. Попытались порвать, и побежали за взрослыми. Внутри находилось тело.

— В каком состоянии? — быстро спросил Кирпич, открывая глаза.

— Сильно разложившееся. Но не просто разложившееся. От него исходил специфический запах — не просто запах гниения, а запах канализации. Фекалий. Как будто тело долго пролежало в выгребной яме, а потом его извлекли и переложили в короб. В отчёте отмечено, что сотрудники не могли находиться рядом с коробом дольше нескольких минут — запах пробивал даже марлевые повязки, свёрнутые в восемь слоёв.

Кирпич поднялся с кресла. Движение было медленным: он как будто разворачивал своё тело в пространстве, преодолевая инерцию покоя. Затем сел обратно.

— Коробок, — произнёс он, — Внутри — тело. Пахнет канализацией. Теперь вопрос: почему элеватор? Элеватор — это пыль, плесень, мышиный помёт. Но не фекалии. Следовательно, запах появился не там. Он появился раньше.

— Где? — спросил я.

— Ну… где-то.

— Её тело упаковали в короб, — подхватила Марго. — И унесли туда, где меньше всего шансов быстро обнаружить.

— Погодите, — встрял я. — Вы слишком быстро. Мы не обсудили самое главное. Даты. Вы забыли про даты.

Марго замерла. Её рука, тянувшаяся к блокноту, застыла на полпути. Она медленно повернулась ко мне. Её глаза чуть расширились, и я увидел, как зрачки — два тёмных круга — слегка сузились.

— Что — даты?

— Доставка была заказана девятого марта, — сказал я, — А Татьяну видели на парах десятого и одиннадцатого. Однокурсники подтверждают: она была на занятиях. Как ни в чем не бывало отвечала на семинаре по почвоведению. Преподаватель особо отметил, что Татьяна отвечала с присущей ей ясностью.

— Стоп, — сказала Марго. — Доставка — девятого марта. Пары — десятого и одиннадцатого. Ты это серьёзно?

— Абсолютно. В материалах дела имеются показания трёх однокурсников и преподавателя. Все подтверждают: Татьяна была на занятиях. Живая, здоровая, в приподнятом настроении.

— И это была именно она? — прищурился Кирпич. — Не сестра-близнец, не загримированный под неё человек?

— Она. Однокурсники с ней разговаривали. Она шутила, спрашивала про конспекты. Соседка по парте показала: «Таня была как всегда».

Марго недовольно забормотала и достала блокнот. Положив его на журнальный столик, начала большими буквами, понятными даже мне, начала выводить буквы: «ДОСТАВКА — 9 МАРТА». Ниже, таким же крупным шрифтом: «ПАРЫ — 10 И 11 МАРТА». Обвела обе надписи неровным кружком.

— Но, если короб с телом вывезли девятого, — медленно произнесла она, — а Татьяна десятого и одиннадцатого ходила на пары, живая и весёлая… значит, в коробе была не она. А кто? Алиса? Но зачем тогда переодевать Алису в Татьянину одежду, если Татьяна жива и здорова? Это должна была быть сама Татьяна. Но тогда она не могла десятого сидеть на парах.

— Именно, — сказал я.

— И дядя Коля опознал Татьяну по фотографии, — продолжала Марго, — Он сказал, что дверь открыла она. Что она сидела в кабине. Что она разговаривала с ним. Получается, что Татьяна везла в другой поселок собственное тело?

— Спрятать себя так, чтобы не нашли. А потом передумала и вернулась на пары. Ответственная девушка, — иронично добавил Кирпич.

— Значит, тело было не Татьяны, — произнесла Марго. — Или в коробе, или в газели…

— Или мы чего-то не знаем, — закончил Кирпич. — Артём, что говорится в заключении патологоанатома? Кто именно лежал в коробе? Проводилось ли опознание?

— Формально тело опознали как Татьяну Савельеву. По одежде и по студенческому билету в кармане. Мать опознала одежду — платье, кофту, туфли. Плакала, говорила, что это Танечка. Но визуальное опознание было невозможно — тело слишком разложилось. Анализ ДНК в восемьдесят шестом году не делали. Дело закрыли с формулировкой: «Убийство, матерью опознана как Татьяна Савельева, преступник не найден, мотивы неизвестны».

— То есть они не знали наверняка, чьё тело лежит в коробе, — медленно произнесла Марго. — Они просто решили, что это Татьяна, потому что на трупе была её одежда и её билет. А если это не Татьяна? Если это Алиса?

— Тогда выходит, что кто-то путает следствие, переодевая девушек и фабрикуя разный порядок обнаружения тел.

— Но есть проблема, — сказал я. — Даты. Татьяна заказала доставку девятого марта. Короб уехал девятого марта. А на парах она была десятого и одиннадцатого. То есть на момент доставки она жива и здорова. И после доставки тоже жива и здорова. Она не исчезла. Она продолжала ходить на учёбу.

— А когда она исчезла? — спросила Марго.

— Двенадцатого марта. Именно тогда её перестали видеть. Матери позвонили только через месяц, но сама Татьяна пропала именно двенадцатого. На следующий день после того, как последний раз пришла на пары.

В комнате снова воцарилась тишина.

— Значит, хронология такая, — сказала Марго наконец, и её голос зазвучал буднично, как при зачитывании протокола. — Седьмого марта — ссора с Алисой. Девятого — доставка короба в элеватор. Десятого и одиннадцатого — Татьяна ходит на пары. Двенадцатого — Татьяна исчезает. Одиннадцатого апреля — мать подаёт заявление. В середине апреля — в элеваторе находят тело в Татьяниной одежде с её билетом. Через месяц дядя Коля приходит в милицию и опознаёт Татьяну как заказчицу доставки. Внимание: он опознаёт её через месяц после того, как тело уже найдено. То есть, когда он пришёл, следствие уже считало Татьяну мёртвой. Он просто подтвердил: да, я видел эту девушку, она заказывала доставку короба. И следствие решило: Татьяна заказала доставку, а потом её убили и положили в этот же короб. Бессмыслица, но никого это не смутило, потому что дело висело мёртвым грузом, и всем хотелось поскорее его закрыть.

— И они не заметили главного, — сказал Кирпич. — Если бы Татьяну убили и положили в короб, то кто тогда ходил на пары десятого и одиннадцатого? Призрак?

— Или сестра-близнец, — предположила Марго и тут же покачала головой. — Нет. У Татьяны не было сестры. Да и однокурсники опознали бы подмену.

— Значит, — медленно произнёс Кирпич, — есть только один вариант. В коробе лежала Алиса.

— А где тогда Татьяна? — спросил я.

— А была ли Татьяна? — вопросом на вопрос ответил Кирпич.

— Наиболее логичная связка, что Татьяну либо шантажировали, либо заставили оказать содействие в сокрытии преступления. Однако что-то пошло не по плану, и потом пришлось уже избавляться от неё самой.

— Но второго тела, так или иначе, не нашли, — добавил я. — Даже если полностью растворить тело, одежды нет.

— А одежду тоже растворили. Сожгли. Да что угодно, — всмотрелся в свою чашку Кирпич. — Уж от неё избавиться легче лёгкого.

— Однако от первого тела преступник не избавился, — парировал его рассуждения я и, помедлив, продолжил: — На этом и закрывается дело. Из двух пропавших тел найдено только одно, и то при странных обстоятельствах. Уезжает в сторону, где найдут её тело, а потом возвращается и ходит на занятия.

Марго и Кирпич смотрели на меня с некоторым удивлением. Интерес к делу у них словно пропал. Марго взяла в руки планшет и начала что-то скучно листать. Кирпич, вздохнув, пошел мыть чашки.

— Эх, Артём, — грустно простонал он. — А ты говоришь, сложное дело.

— А ты говоришь, раньше преступники были умнее. Тоже мне, аналитик старых преступлений, — ворчала на него Марго.

Я потерял дар речи. По всей видимости, они решили разыграть спектакль, что тут всё очевидно, чтобы самим не упасть в грязь лицом, потому что найти преступника просто невозможно. Завидев моё негодование, Марго выгнула бровь.

— Хочешь сказать, что ты не можешь расследовать это дело?

Я отрицательно закачал головой.

— Да у тебя же на руках все карты. Всё до ужаса очевидно, даже способ преступления до глупого банален. Подумать только — от него пахло туалетом. Давай, Артём, напряги свои серые клеточки.

Потеряв ко мне всякий интерес, они принялись заниматься своими делами. В то, что они за считанные минуты нашли разгадку этого дела, я просто не мог поверить.

— Вы просто не можете решить это дело, поэтому и сливаетесь!

— Почему не можем? Что тебе не ясно? — не отрываясь от планшета, спросила Марго.

— Например, что случилось со второй девушкой.

— Какой?

— Алисой, не унимался я.

— Так Алису нашли в коробе на элеваторе, — как бы невзначай сказал Кирпич.

— А Татьяна?

— Она тоже умерла, — без удивления ответила Марго.

— О, так она умерла, — вздохнул Кирпич.

— Да, покончила с собой. Всё-таки громко умерла, ничего не скажешь.

Я потерял дар речи. Всё происходящее у меня просто не укладывалось в голове. Я повернулся к окну, по которому всё ещё часто барабанил дождь, и прислонился к нему лбом. Кирпич, закончив мыть чашки, посмотрел на меня.

— Что, тоже понял? Да, тут только так и реагируешь, если преступление признали голяком.

— Нет, — закричал я. — Я ничего не понял. Почему, как, что.

Взяв под мышки, Кирпич усадил меня на кресло и сел сам. Сложив руки перед собой, он с хрипотцой и наигранной жутью заговорил:

— Хочешь узнать, что случилось с бедными студентками в тысяча девятьсот…

— Восемьсот, — поправила его Марго.

— В том самом году.

Я закивал.

— Татьяна убила Алису. Конец.

— Лучше объясни нормально, — цокнула Марго.

— Ладно, давай начнём издалека. Ситуация развивалась примерно следующим образом. Алиса приходит к Татьяне, чтобы выяснить отношения касательно их любовных перипетий. Так или иначе, но Алиса умирает в квартире. Сама, упав и ударившись, вследствие драки или через холодный расчёт Татьяны, неизвестно. Тут возникает вопрос: что же делать с телом? Как мы знаем, Татьяна учится в аграрном, она знает особенности сельхоза. Тут у нее возникает примерно такая цепочка событий: бактерии разлагают органические отходы. Смогут ли они разложить органику? Она помещает тело в ванную и заливает её бактериями, которыми обычно чистят выгребные ямы. Уверен, что в институте у них была теория, а может, и практика подобного рода. Для пущей верности, возможно, она совершает кровопускание, но тут уже не узнаешь точно. Несколько дней — и квартиру начинает пропитывать запах. Квартиру — да, но тело не разлагается. Опасаясь, что с вопросами придут соседи, а возможно, и собственник, она начинает импровизировать. Находит короб, возможно, пытается шинковать тело (отсюда и следы крови), обильно заворачивает в пакеты и помещает в короб. Пользуясь двойным бюджетом (себя и Алисы), она организовывает доставку. Почему она выбрала элеватор? Думаю, узнала о нём во время практики, поэтому и выбрала как место, где тело не найдут. И всё-таки бактерии немного поспособствовали разложению, поэтому Татьяна для верности фабрикует всё таким образом, чтобы на неё не упало подозрение, и одевает тело в собственную одежду. Думаю, она мыслила так: к моменту обнаружения, если это случится, тело подгниёт, и опознать его будет можно только через одежду. Однако нужно и алиби. Она возвращается на пары, считает, что идеально сокрыла преступление. Но тут к ней приходит ясность. Если тело найдут, это будет её тело. Холодный расчёт уступает, и Татьяна исчезает.

— Куда?

— А это у Марго спроси, она там искала информацию.

И Марго продолжила рассказ.

— По всей видимости, понимая, что теперь в случае обнаружения тела найдут и её одежду, Татьяна не может продолжать жить как ни в чём не бывало. Она наспех уматывает. Куда угодно, главное — подальше, чтобы там не задавали лишних вопросов. Ей в помощь уже через несколько лет в стране начнутся развалы и схождения, штурм, новое государство. Думаю, эта шумиха помогла ей слиться с обстоятельствами. Невозможно сказать, что она делала все эти годы, но она умелый гончар. Как мы знаем, пропали её записи, и её гончарный учитель подметил, что она искала способ сохранения структуры глины на морозе. Следовательно, она брала во внимание север. Возможно, самый крайний север. И вот что я нахожу, — она показала нам планшет. — Новость: известный мурманский гончар, основатель магазинчика «Алисины Игрушки» покончила с собой. И, приурочив к такому событию, репортёры выставили её биографию: приехала в Мурманск в конце восьмидесятых, стала ученицей местного мастера и впоследствии открыла магазинчик. Но, судя по всему, хладнокровностью она не обладала и решила выбрать путь, который выбрала.

— Для верности осталось сходить в отдел полиции, объяснить им логику преступления и сверить фотографии, а лучше ДНК с материалами того старого дела. Уверен, хоть что-то в базе у них должно храниться — всё-таки это голяк.

Кирпич посмотрел в окно. Дождь стих, и серое небо стало сменяться лёгкими облаками.

— Вот и славно. Как раз посмотрим, как ты, Артём, запоминаешь наши объяснения. Погода благоволит, так что мотай в отдел, расскажи им, что мы решили очередное дело. А по пути зайди в какой-нибудь магазин, купи кофе.

Дождь и вправду кончился. Июльская духота на время отступила, уступив место той особенной свежести, какая бывает только после короткого, но яростного ливня. Асфальт парил, в лужах дрожало отражение робкого, ещё не до конца поверившего в свою победу солнца. Наш вечно серый и запылённый район на пару часов притворился почти курортным местом.

Когда я вернулся в кабинет, Кирпич сидел за ноутбуком и вслух читал отзывы о нашем блоге. Марго что-то сосредоточенно черкала в своём блокноте, и я мог поклясться, что на сей раз это был просто рисунок ромашки — аккуратный, почти ботанический, но с корявыми, как и всё у неё, буквами на лепестках. Детективы подняли на меня глаза.

— Ну что, стажёр? — спросила Марго, не переставая водить ручкой. — Взяли в работу?

— Взяли, — ответил я, ставя пачку кофе на стол. — Сказали, доложат начальству. Капитан обозвал это «самым красивым висяком». Сказал, будет возня с архивом, но он доложит.

— Повод поднять тост. Сейчас сварю кофе, — поднялся со своего места Кирпич.