***
— Здравствуй, лист, а где твой брат?
— Я не сторож брату.
Этот мелкий виноград
по-ноябрьски сладок,
от идей, затей, людей
по природной лени
у меня сегодня день
равноудаленья.
Поезд мокрый, как дельфин
вынырнет и сгинет,
кажет в дымке дофамин
славный хвост дельфиний,
убежал — и был таков.
Пахнет тёмной бездной
от компьютерных мозгов
с логикой железной.
В инсуле моей светло,
а снаружи — лужи,
растворю большое зло
в бегстве неуклюжем.
Питерское
Воздушные дворцы, и Моцарт, и сады,
фонтаны их, скамейки и аллеи —
что мне до них, когда из нашей борозды
не вырваться, пошли нам что полегче.
Булыжник мостовых, Нева, империал,
театры, церкви, барышни в перчатках —
что мне до них, когда наш век отшлифовал
и нравы, и волнистую брусчатку.
Молозиво зари, кувшинки,
берега песчаные и заводи карасьи
Что мне до них когда
кромешная беда
вершится тем больнее, чем напрасней.
И до меня — что им?
с моим нытьём пустым,
с самоуничиженьем — до гордыни…
«Родись через сто лет» —
дадут они совет,
и улыбнутся, взор потупя синий.
***
Тут лесу разрешили быть,
дышать, шуршать и не мешать,
к тому же — ягоды, грибы,
валежник… Раззудись, душа,
пролейся, свет небесных врат,
и нашу дурь яви нам днесь.
Ещё не вырубили рай.
Ещё не весь.
Надежда есть.
Виноделие
Вынь наушник, сними капюшон.
В параллельной реальности где-то
перманентный рассеется шок,
встанут новые приоритеты —
гибкой взрослой кудрявой лозы,
ростом где-то с меня — но живее,
и у слёзной твоей железы
будет повод для влаги на ветер.
Десять литров с куста — как с куста —
и в темницу его, за оковы.
Но вину не показана сталь,
послевкусие бочки дубовой —
драгоценно.
Вина молода
не спеши оттенить шоколадом,
виноделу умение ждать
заменяет иные таланты
Всё само, как рассвет, как дитя,
что ты, розу раскроешь руками?
Сами птицы весной прилетят,
лозы гибкие вздуются сами,
там, где надо. Не лезь, отвлекись,
полюбуйся, как грозди алеют…
Адрес мой на запястье руки,
а в пенале бокал — и смелее,
оценила текстуру вина,
после — на языке покатала,
всё раздельно стремясь осознать —
сладость ягоды, горечь фрактала
виноградной лозы, и купаж,
и — до дна опрокинула пробник…
Жизнь прекрасна — и так коротка.
И тонка. И сложна. И подробна.
***
И эти хризантемы переулки штакетник невысокий целоваться шурша по листьям и вдыхая жадно их сырость глубину впрок вплоть до лета до новой жизни — это невозможно и дождь идёт и дышат хризантемы и мы пока не брошены укрыты любимы горько нестерпимо больно и радостно — ты нам велишь запомнить не растерять я очень постараюсь легко быть маленькой в твоих немых ладонях
***
Мой дом был раньше синим кораблём —
его обшивка и пошла на стены.
Он по привычке чуть кренит килём,
качается в ночах попеременно
то в зюйд, то в вест. И снит лазурью сны,
от чаячьего вздрагивает крика,
и кажется ему, что сведены
мосты — когда проходит электричка.
По-доброму насмешлива к зиме, и
Рельефная моя сбегает к Дону,
чуть преломясь — видали и прямей —
но энергична и почти бездонна —
так глубока над ивой синева,
так панорама дымчато-жива,
так розовы края у миража,
и даже грязно-рыжая баржа —
добра и к перспективе благосклонна.
***
В нашем дворе у котов партсобрание —
нет ведь собаки, удобно и весело,
в небо лохматое вопли гортанные
вьются по веткам до позднего вечера.
Южное небо в деревне — объёмное,
звёзды видны до глубокого донышка,
тучи трёхмерные, с нежной каёмкою —
входят застенчиво в рамы оконные.
После ночного дождя — долговязые
радуги сборно-разборные томные,
в зеленоватое золото ясеня
прячутся черти глубокого омута.
***
Карл Маркс похож на командора,
когда из заднего окна
автобуса глядишь на город
едва закончилась «Весна
студенческая». Мир наивен
и молод, липами пропах,
его приливы и отливы
ещё сильны и терпеливы,
ещё нуждаются в стихах.
Мир сложен, хрупок, нелинеен,
но всё приводится к простой
воздушной лестнице — ступени
к нему и — от…
Да ты постой,
расслабь слои мускулатуры,
вдохни озон, хлебни воды
и уравняй температуру
всепоглощающей среды.
А с высоты полёта дрона
я — точка, ёлочке подстать
на пёстрой варежке района
в запястье n-ского моста.
Но кое-что отсюда слышно
и не исчерпано пока —
там пела скрипочка-малышка
у шестилетнего в руках.
***
Едва достигнув равновесья
в себе и мире, обе чаши
переместим и сдвинем вместе —
а мир опять начнёт качаться,
расплёскиваться через кромку,
и мы его поймём превратно,
но не сумеем снизить ломку,
расколдовать себя обратно.
Мир постижим и приручаем,
мне это ты открыл, случайно,
деревья в головах курчавых
таят нездешнее молчанье.
Такая странность, непрактичность,
барокко канители птичьей,
рассогласованность мотивов —
во-первых, это некрасиво,
и в-третьих, это некрасиво,
но во-вторых — слепая сила
не хочет выправить курсива…