*** Так жёлтый лист идёт на дно Как ты молчишь, молчишь, молчишь. И я молчу — мне всё равно, Так гибнет внутренний Париж. Так свет уходит навсегда Из оборвавшейся звезды. Молчи, молчи, молчи, туда Уходит всё. На дно воды. На дно небес. В нутро пруда. Там мы исчезнем навсегда. *** Смирись. Я никогда не знал своего места, поэтому буду смотреть на тебя
В море зажгли костры
Душа опять бессмертна
Ты находишь в себе пути
Глубоко в золотистый цвет
Зачарованный зверобой от потери сил
Будет своя правда и вечные ночные блестки
*** …на заблудившихся перронах в останках сизых поездов в измученных сырых вагонах как в чреве брошенных китов на суше ходим мы живые (поскольку все мы не умрём) в раскопках собственной могилы живём и день и ночь живём и будем жить покуда строчки плетут нам скромное бытьё из пастернаковской сорочки в обломках брошенных стихов я буду жить кроить и плакать китовьи шкуры собирать и
В течение нескольких дней их спины расписывали приглашенные из Японии каллиграфы. На спинах девушек не осталось живого места. Они были расписаны заезжими мастерами милитаристскими татуировками в самурайском духе.
Потом Леша был паучком в ванной и случайным прохожим, подарившим жухлый белый цветок на восьмое марта. Летом кока Леша будет бабочкой, которая слишком долго для насекомого, живущего один день, просидит на похудевшем плече.
