Хозяйка говорила, что пианино хорошее, какое-то немецкое, но очень уж старое. Выглядело оно неважно, было поцарапано снаружи и забито пылью внутри. Когда его выносили из подъезда, ни единый лучик солнца не сверкнул бликом на матовых, засаленных крышках.
Пушкин писал о том, с чем лично сталкивался, о чем знал и что понимал. При помощи скупых, отобранных, точных, но не однозначных деталей, имеющих первостепенное значение в жанре «действительности», Пушкин вводит читателя в мир игроков.
Иногда мы ездили на электричке до какого-нибудь неизвестного нам перрона, от которого шли в лесную глушь и там ставили палатку. Мы изучали окрестности и находили неведомые горные распадки и скальники. Я пытался удержать Надю, но бунтарка выскальзывала из моих рук
Наверняка, слышал что-то. И почему-то легко верится в перевернутую в трагедию комедию о безволии и эгоизме, переходящем в собственничество, которую Трифонов написал как городскую прозу.
В фильме полно же других красоток. Целая палитра, полный кастинг. Как, чем Рите Хейворт удается затмить остальных и обворожить нас? Моя наблюдательная подруга сказала: просто они в этом кино все очень настоящие, а Расти-Хейворт особенно.
Долгая жизнь Бьяртни пришлась на переломный двадцатый век. И как мало выразительных средств понадобилось писателю, чтобы рассказать обо всех его противоречиях. Пронзительная история несложившейся любви и сожаление о ней. Описание природы и обычаев нутряных, далеких от города исландцев.
…той страны, которой давно нет геополитически, а ее мифология мимикрирует, но людей с осколками той жизни в голове и в сердце еще много, и они приноровились прошлое убирать в чертоги, иногда настолько далекие, что почти не слукавят, если пожалуются на забывчивость.
И если мне позвонят (вот уже когда-то совсем скоро должны) оттуда и скажут: «Даня, что нам делать? Нам никак не разобраться с этими всеми стихами и с этими всеми поэтами. Вы-ру-чай!». Тогда я, конечно, помогу. Конспект финалистов у меня уже есть, да и вообще я умеренно добрый и отзывчивый. Поэтому поделюсь мыслями.
В другие дни Антон Клопп переключался в режим Раскольникова. Страдал от бессонницы, бродил по городу, разговаривал сам с собой и на полном серьёзе обдумывал, как лучше сообщить о содеянном граду и миру.
После этой книги по-другому смотришь на вещи. Становится важнее не фотография, а тень, которую она отбрасывает. Не голос, а его отражение в пустоте. И главное — осознание, что память не принадлежит нам. Мы не храним ее. Это она хранит нас.
