Цапко М. Мульти:стихотворения и поэма. ― Краснодар: ВНОВЕ, 2025.
Я открывал сборник «Мульти» Матвея Цапко, не будучи ни личным и даже сетевым знакомцем автора, ни человеком, обременённым опытом и инструментарием литературного критика. То есть, выступал в качестве этакого типового open-mind-читателя, который, с одной стороны, важен для автора, не будучи «заряженным» предвзятостью литпроцесса, а с другой — ну, таким дилетантским во многом мнением легко и пренебречь. Закрывал я книгу уже соседом автора по комнате, тем, кто невольно слышит его разговоры (с самим собой?) и слушает утренние пересказы снов, читателем его дневника, нарочно, а может, и нет, оставленного открытым — пусть даже и записанным наивной «клавиатурной» тайнописью.
Такое доверие ко взгляду «другого», соединяющееся с внешним к нему безразличием и фокусом на «внутреннем», на состоянии, на непрерывной, будто бы, самодиагностике, мне кажется важной чертой. Сборник открывается констатирующим «во мне снится сон» ― и это действительно несколько отрешённая от самого процесса фиксация состояния, если не в медицинских, то в исследовательских целях. Точно также пишет Матвей и о мире «внешнем»: «сказали будешь работать / тут мыть посуду тут разносить», с, казалось бы, отстранённым и спокойным интересом фиксируя движения тела «лирического я» так же, как движения мыслей. Даже фразы вроде «во мне достаточно себя» звучат в этом свете не самодовольно, а взвешенно: вот сейчас достаточно, вот сейчас хватит.
спасибо
не надо зеркала
мне достаточно тени
на стене
Эта достаточность, родная добровольному аскетизму, живёт и в сдержанной, порой — до крайности, форме текстов Матвея Цапко. Можно ведь было сказать больше? Можно. И порой даже очень хотелось бы, чтобы было сказано больше. Но — достаточно. Впрочем, эта сдержанность и «отстранённость» не значит ни бездеятельности, ни незаинтересованности. Герой Матвея будто бы даже слишком заинтересован в этом мире, слишком переживает торопливое «недоживание» в нём, так, что каждый взгляд на него «рассыпается», множится на несколько, старающихся охватить его более полно. В противоположность «мультивселенной», где множество миров видится одними глазами, это будто бы «мультивзгляд», оглядывающий единственный, и потому такой важный мир с разных сторон. Ведь, несмотря на постоянно артикулируемое желание спрятаться, скрыться, сделаться незаметным, у героя на этот мир большие планы: «я заберу с собой / тонкое устройство неба»; а ещё — «буду смотреть / и думать».
Преодоление инерции «недоживания» силой собственной мысли — кажется, в этом миссия не только героя книги, но и её самой. «Давно не вставал / посреди ночи / попить воды / вот встал» — и в такой простом акте уже совершается пересиливание жизненной инерции, рожденное едва ли не вдохновением: «бог будит по ночам / стакан ему воды / воды». Повторы, и повторения, и циклы, которые так любит автор, тоже противостоят этой вялой и прямолинейной инерции мира — ведь повтор, это тоже движение, движение мысли, в каждом цикле неуловимо меняющееся и меняющее. В конце концов, одним из «вечных двигателей» «Мульти» становится преодолевающая гравитацию обыденности сила парадокса: «Лиза не хочет торопиться / но нежелание заставляет двигаться / быстрей».
количество стихов
между нами
уменьшается
значит
скоро
ты будешь тут
Но стоит читателю свыкнуться с ролью молчаливого и вроде бы незаметного соседа, как «Мульти» прорывается к нему — а может быть, к тому, кто должен бы быть на его месте, но что уж? — с нежданной заботой, с внимательным советом: «кружочек не смотри иди а там споткнёшься», с подарком: «свой холод форточки / дарю / носи скорей». Ты понимаешь, что всё это время на тебя внимательно смотрели, тебя принимали, тебе, может быть и не совсем заслуженно — но ты ведь уже столько прочёл, значит, стоило того — доверяли. Звучит: «хочется / чего-нибудь — для других» — и ты понимаешь, что и вправду этот «мультивзгляд» был для тебя и со всем доверием тебе подарен. Что «мультигерой» книги — Рыбаков, Лиза, Феми — он здесь не для того, чтобы потешить мельтешением автора. Он здесь к нам.
И вот уже он — герой? «мультигерой»? — садится к нам на кровать, кладёт на колени подушку, ту самую, которую носит с собой из стихотворения в стихотворение, берёт свой дневник из наших рук, и спрашивает. «Расскажи-ка / кто этот я / кто он такой?» «Мне кажется / я никуда не вписываюсь». «Зачем я тебе мама / ведь я не такой как другие / я тебя не слушаюсь / не помогаю / весь такой / неудобный». И ты, читатель, молчишь, потому что тебе и не по должности отвечать, ты здесь просто потому, что вопрос подрос, потому, что он должен быть произнесён, должен быть задан, и должен быть тот, кто его услышит. Должен быть тот, кто посмотрит на эту странную подушку, кто услышит прорывающееся через калейдоскоп «мультивзгляда» это «видели зверя» и «звëзды прячутся в запрокинутом окне» — и ужаснётся, потому что кто-то должен. Должен быть тот, кто простит того, кто просит о прощении, даже если не за что: «а я вам лгал / и буду / и простите». И этот тот, кто неожиданно должен — ты, потому что именно ты, читатель, стал тем «другим», кто своим любопытным взглядом ответил на доверие.
что теперь ты изучаешь?
будущее.
Индивидуальный опыт чужого поэтического сборника, с которым возникают, возможно, мимолётные, но отношения — это, в общем-то довольно личный читательский опыт, но при этом сознаваемый тоже только в процессе передачи, вербализации, формулировки. И эта «формулировка» — тоже вопрос, направляющийся, в свою очередь, к автору, маячаще стоящий уже в его поле зрения. К счастью, автору тоже совсем не по должности на него отвечать.