Элина Лехциер ‖ За контуром

два рассказа из полудокументального цикла «Каталог татуировок»

ЗА КОНТУРОМ

Сэм: «Это тату о моей душевной болезни. Оно напоминает, как в первом классе я не мог ровно закрашивать контуры, а учитель ругал меня за это».

С детства Сэм был особенным мальчиком. Так ему всегда говорила мама.

— Мой нежный мальчик! — тиская за розовые щёки после прогулки.

Правда, тогда она ещё не знала, что так напишут о нем совсем скоро на медицинской консультации, совершенно неожиданно, как редкий снегопад в Англии. Безликий человечек, выходящий за рамки привычного всем.

— Ненавижу рисование!!! Я сломаю эти карандаши!!

Маленький Сэм просто не смог ровно раскрасить лицо, вышел за контур. Синие, желтые, красные линии торчали во все стороны. Очень разозлился после того, как учительница отчитала за неаккуратность в начальной школе.

Выбежал из класса, рыдал и бил ладонью по стене так, что на руке появилась гематома.
Учительница, конечно, тоже не знала, что это было нечто большее. Неосознанное проявление собственной личности.

Мама повела Сэма к врачу. Тут же назначили пройти разных специалистов, ну, и понеслось. На всех порах, как вагоны скоростного поезда.

Дом. Дерево. Человек.

— Считается, что то, какое взаимодействие между этими рисунками на картинке человека показывает то, что у него внутри. — объяснял доктор Маквел на консультации маме Сэма.

Обрубленное дерево слева, опять криво заштрихованное.

— Тут скорее всего упущенные возможности, он разочарован, встревожен.
— Мой Сэм???

Мама Хельга слушала, выпучив глаза, не глотая, как будто к ней в дом вломился грабитель и главное теперь — не выдать себя.

— В целом, не всё так печально. У него, смотрите, человечек под крышей, что скорее всего свидетельствует о том, что он дома чувствует себя хорошо. В безопасности.

Мама только молча кивала, смотря по-прежнему, рыбьим взглядом. Потом также, как рыба, начала, было, открывать рот, чтобы спросить сына… Или доктора… Хоть кого-то.

— Откуда это взялось?

Но звука не было.

— Это генетическое, — прочел мысли доктор.

Хельга так и закрыла рот, немая. Возможно, она ждала что-то вроде инструкции по работе с собственным сыном. Она вообще обожала инструкции! Любая, даже простая техника, вроде электрического чайника с единственной кнопкой долго рассматривалась и изучалась Хельгой. Иногда казалось, что предметы её интересовали больше людей. Хотя работала Хельга риэлтором. Она могла часами рассказывать потенциальным покупателям о плюсах и минусах вывода для шнуров на кухне или о разных режимах пластиковых окон.

— Вот то, что у него занавесочки на окнах, смотрите, это тоже тревожно. Он как бы хочет закрыться. Я понятно говорю?

Мама зомбически кивала. Сэм ждал в коридоре.

— Ну, и штриховка его, конечно, видите? За контуром, ломаная. Это тоже характерный признак.
— Чего?
— Его личности. Тревожное расстройство.

Школу решили не менять. Сэму объяснили, что, если будут проблемы с учителями — пусть знает, что дело не в нем. Дело в самой сути: он может видеть по-своему. Он и сам «за контуром обыденности».

Мама, конечно, пыталась составить ему инструкцию к действиям, но на первом же «как отмечать задания в тесте» растерялась. Он просто не мог ставить галочку именно внутри.

― А, почему нельзя рядом на полях отметить?
― В самом деле, почему? Какая, к черту, разница! — подумала Хельга и снова уплыла в свой аквариум.

Сэм постоянно чувствовал внутреннее напряжение, стискивал кулаки в карманах, если не знал ответ или не понимал, как себя вести. Куда идти. А главное за кем. Особенно тяжело было на школьной экскурсии в зоопарк. Он сидел в автобусе у окна и чувствовал себя самого загнанным зверем в клетке. Вечером, приехав с осмотра тигров львов, Сэм выплеснул эмоции на мать. Вдруг принялся топать, орать, поднимать на неё руку, как тигр, заболевший бешенством. Потом извинялся. И опять страдал. От собственной клетки. Ночью ему снились разъяренные дикие звери, хищные гонки. Как будто бы за ним. А он почему-то был совсем голый и разучился разговаривать.

Чувство тревоги могло сковать, где угодно, в любой момент. Ментальное оцепенение, кусание пальцев, иногда тряска ногами или головой. Бой с самим собой.
Со временем Сэм совсем растерял понимание, какой он сам. Появились записи в личном дневнике в подростковом возрасте.

— Ощущается, что у тебя нет личности. Нет своих привычек. Сложно ответить на простые вопросы, что я люблю: клубнику или малину. Чай или кофе. Часто из-за этого начинается паника.

Уже позже, в университете, Сэм познакомился с разными ребятами, которые были похожи на него. Только все в татуировках. Один парень даже полностью забил лицо, это было дико даже для друзей. А в универе, так, вообще могли отчислить. В этом, видимо, была вся суть — в крайностях. Нет никаких полумер. Если рисовать на себе, то крупно, ярко, много. Если любить, то сильно, до изнеможения. Но потом резко, в один час, возненавидеть и орать, как лютый, прямо на дороге, не дойдя до светофора. Чтобы машины бибикали в уши, которые, итак, горят от собственного крика.

Отношения не складывались. От романтики, с букетами, конфетами, сальсой вечером на набережной, Сэм переходил к крикам, жестоким упрёками, полному игнорированию звонков и сообщений днями. Как будто стирал все чувства внутри, как не прорисованные в детстве, черты лица.

Эмоциональные качели — это не про скачок гормонов. Это про границы. Где они? Торчат, выпирают в разные стороны, как на том нарисованном лице с урока в школе. Именно его Сэм и решил набить на своей груди, прямо слева у сердца. Чтобы принять самого себя. Чтобы свыкнуться с этим чудаковатым карандашным безликим человеком.

Это случилось на третьем курсе, сразу после того, как Сэм пытался порезать вены из-за того, что Люси ушла. Не выдержала. Конечно. Он и сам не выдерживал. Себя.
— Я не хотел… — сухо по телефону.

Но Люси понимала, что хотел. Понимала, что простит и все повторится. Таков Сэм. Её ласковый оборотень.

— Прости… Прости, меня, пожалуйста. Я больше не могу.
Впервые ОНА бросила трубку.

— Ф**!!!! — так, так, так, так кулаком по стене. К черту этот телефон с её смсками! С её номером! Об стол! Об стену! Нууу!!
— Уже лучше. — Сэм сообщил своему доктору на очередной встрече. — На руке только очередная гематома. И то, видите? Не видно ее уже почти.

Но рука болела. Как и его душа. Периодически проходила. Становилось так хорошо, как в английской поговорке про радугу после дождя.

А потом снова что-то пульсировало. Пульсировало. В его. Крови.

ДВОРНЯЖКА

В тот момент я поняла, что люди недостойны этих созданий.
А. Касаткина

Одноклассники в старшей школе называли Аню домашней девочкой. Причём, как-то, с ухмылкой, мол, уже десятый класс, а всё никак не пересечёт границы. Даже нормальный телефон не заведёт! Но ей было параллельно.
О параллельных и сплошных Аня знала лучше всех, отец был инспектор дорожного движения.
— Подыграй, если мои спросят, у тебя ли я! — попросила неожиданно подружка Вера в пятницу вечером.
— В смысле? А ты куда собралась?
— Слушай, меня Лёша позвал на вечеринку… — мялась конфетным фантиком. — Там и Катька будет, ты не думай, я не одна.
— Хм. Нормально! То есть меня вы позвать не собирались?
Стало обидно, уже не в первый раз. Захотелось умчаться папиной собранной коллекционной моделькой Феррари. По трассе, с допущением скорости, как на автомагистрали.
— Блин, такое дело… Это ж, не ко мне, а к Лёхе! Я без понятия, по какому принципу он позвал, я была бы рада, если б ты тоже пошла. Честно! Нууу? Так, скажешь?
— Скажу! Скажу, что вы те ещё тухлые фрукты!
Аня развернулась и умчалась домой. Внутри неё, словно, разогревался двигатель внутреннего сгорания. Не то, чтобы ей очень нравился Лёша, но с Верой они дружили с пятого класса! А это какой-никакой срок для переходного возраста. Осталось только решить головоломку, их она, кстати, обожала, почему друзья делают вид, что они части одной трассы, когда сами давно съехали на обочину? Разве это честно?
В пуховичке и джинсах, без шапки, на рассерженную чёрную челку, она прибежала домой.
Никого не было, какое счастье! Не нужно будет оправдываться, почему она хлопнула дверью и швырнула ключи. Можно просто помыть руки и кинуться на диван, лицом в подушку.
— Тоже мне, подружка! — крутилось в голове.
Сама девочка, стройная и не по годам развитая, давно поняла, что выгоднее было бы быть серой дурной мышью, бегущей за сыром в мышеловку, чем стремящейся скоростной гоночной машиной. С мыши и взять нечего! На то она и мышь. А, скажем, Феррари… Та — предмет внимательного изучения. Плевать! Кому-то другому так и бегать всю жизнь в одну и ту же норку в полу. Она же может нестись вперёд на полной скорости!
Полет её мыслей прервал внезапный звонок на сотовый. Леша.
— Привет.
— Виделись.
— Слушай, ты убежала, я тя позвать не успел сегодня ко мне на вечеринку. Придёшь?
Это было уже слишком. Не позвали — плевать, не полетают рядом с ней. Но звонить последней, как будто его заставили — это тумач. Лондонский тумач, как её старшая сестра.
— Я подумаю! — Аня взяла долгую паузу на то стороне трубки. — Во сколько? А то у меня уже планы были…
Планов не было, было больно. Но лучше взорвать мышиную норку изнутри, потом.
— В семь! Мои уедут в гости. Адрес помнишь?
— Такое забудешь! Особенно ваш лифт с жвачкой вместо кнопки.
Леша поржал и положил трубку. Аня мучилась, стоило ли соглашаться. Но, ведь, она же и не согласилась, да? Только узнала время.
Вечером, надев джинсы с майкой, расчесав чёрные волосы, Аня пошла в гости, захватила с собой монополию. Эту игру она обожала ещё с прошлого лета, когда играла часами в лагере с разными ребятами. Было ужасно весело притворяться бизнесменом, покупать магазины, собирать дань.
У Леши было тухло. Пицца, приставка, пять человек и все столпились у экрана. Пообщаться толком тоже было не о чем. В компьютерные игры она не любила, в монополию не хотели они. Новости, итак, уже в школе обсуждали на перемене после физры и в раздевалке с Верой. Та, кстати, пришла в каком-то кроп-топе и накрасила губы. Ане было это почему-то смешно. Погода портилась, доев ещё кусок пепперони, она решила уйти.
— Ты, чего так рано? Мы ща играть будем!
— Голова заболела. — соврала. — Завтра расскажете, кто кого!
Она быстро накинула куртку и попрощалась. По дороге домой за ней увязалась дворняжка. К собакам она относилась спокойно, главное, чтобы не стая. Аня шла с ней рядом, чувствуя какое-то странное родство. Она тоже среди этих ребят была как будто заплутавшая собачка, измотанная и уже слегка промокшая под накрапывающим дождем. И зачем ей вообще хотелось на эту вечеринку? Вредные они и скучные. На уме только х-бокс, выкурить, пока нет предков, и ещё всякие глупости. Хоть бы в монополию сыграли, что ли! И шутки у них дебильные какие-то… Мысли капали в голове разыгравшимся дождем. Собака где-то отстала. Но Аня не замечала, просто шла и шла в темноте в сторону дома, оставалось недалеко — в арку и один двор.
Подходя к арке, она не сразу заметила какого-то мужчину, в потрёпанной куртке, джинсах, крутившего зажигалку в руках. В груди вдруг забилось, стало резко жарко, щёки налились красным. Она стиснула зубы внутри закрытого рта, сжала ключи от квартиры в правом кармане и решительно ускорилась.
Тут, этот странный мужчина, пышущий перегаром, резко направился в её сторону. Что делать? Звонить маме? Папе? Какой смысл? Бежать? А, если он за ней? Мысли путались, как лужи под ногами. Уже горели фонари во дворах, но было пусто, как назло. Никого! Проклятый дождь. Зачем вообще она поперлась сегодня из дома так поздно? Какая разница, что говорят эти крысы! Андрей, например, ждет её помочь в субботу по немецкому. Она у них лучше всех в группе!
Черт, этот мужик в темном уже почти не отставал, стало по-настоящему страшно! Она, наконец, побежала, а он, тоже, как подорвался, и за ней. Уже было видно её подъезд, оставалось чуть-чуть. Тут, мужчина нагнал её и схватил за руку. Аня закричала, сердце стучало в ушах, только ужас пронизывал, думать в такой момент было совершенно невозможно.
— ПОМОГИИИИТЕЕЕЕЕ!!!
Это даже не казалось киношной историей или страшным сном, потому что в голове только пульсировал страх.
— ПОМОГИИИИТЕЕЕЕЕ!!!
Она начала извиваться змеёй, в своей кожаной и промокшей курточке, насквозь влажных волосах. Этот дядька достал маленький раскладной нож и уже, было, замахнулся, как вдруг выскочила та дворняжка! Та самая, которая шла за ней следом от самого подъезда Лёши, как поводырь. Её ангел-хранитель. Ни бульдог, ни алабай, обычная черная дворняжка со светло-коричневыми вкраплениями на боку и на животе. Она кинулась на этого монстра, караулящего девочек или девушек, или, чёрт знает, кого ещё, и вцепилась ему в руку, в которой был ножичек. Он вскрикнул, Аня тут же выскочила и сверхскоростной ракетой метнулась в подъезд! Руки с ключами от домофона тряслись. Наконец, долгожданное пиканье, и она закрылась внутри, оставив, своего спасителя вгрызаться в ничего не успевшего понять бандюгана.
Зайдя домой, она рухнула, прямо у порога. Мама, узнав, была в ужасе.
— Зачем ты пошла вообще в такой дождь? Уже темно, поздно. Я звонила, ты трубку не брала. Мы с отцом, чуть с ума не сошли!
— Мааам, пожааалуйста. — поскорее сняла промокшие вещи, бросила прямо на пол и забралась под одеяло.
Аня свернулась клубочком, вцепившись в одеяло, как та дворняжка в руку этого гада.
— Господи, какое счастье, что всё обошлось! Где твой баллончик перцовый? Тебе же отец покупал!
— Я его в другой куртке забыла. — отвечала почти на автомате. — Представляешь, та собака меня реально спасла! Дворняжка, знаешь, та, что за аркой недалеко валяется вечно.
— Надо же! Ты, как с войны пришла, Анют.. Военные псы такие были. Они и бомбы находили, погибая, и раненых спасали…
Растревоженная мама пошла на кухню, заварить чай с лавандой дочке. А ещё поплакать от страха и радости не случившейся беды одновременно.
Аня долго не могла согреться и снова лежала, смотря в потолок. Мама всё понимала. Она вышла в зал, дала повзрослевшей дочке собрать все мысли в кучу. Она, конечно, знала таких гнилых, как гнилая картошка, людей. От них всегда воняет также. Когда-то несколько парней в её классе связались с наркотиками, ещё в девяностые. Это было, наверное, также страшно… А, может, и ещё хуже потому, что один в итоге умер, второй отсидел за какую-то историю… А, ведь, были когда-то нормальными людьми!
Какое счастье, что всё обошлось. Мама Оля зашла к Ане в комнату, та задремала. Она погладила дочку по промокшим волосам, укрыла и выключила свет. На следующий день Аня не пошла в школу. За завтраком, они молчали. Отец был, как назло, в командировке, но позвонил в тот вечер Анюте три раза! А с утра выехал к ним. Его душа болела, как мамина голова неделями — мигрени. Ещё вдвоём, Аня и мама пили чай, ели яичницу с бутербродами и молчали. Как будто потеряли способность к коммуникации. Доев, Аня вдруг повернулась и неожиданно говорит:
— Мам, я хочу сделать тату с этим пёселем!
Мама поперхнулась, закашлялась, запила чаем, вытерла намокшие от кашля глаза.
— Ты же понимаешь, что татуировки — это опасно? Тебе же не нравились никогда? Там, кровь, берут всякие инструменты и…
Аня перебила.
— Опасно?
Мама резко сглотнула.
— Ты серьёзно? Я могла погибнуть вчера, ты же понимаешь?! РЕАЛЬНО УМЕРЕТЬ! ВОТ. ЧТО БЫЛО. ОПАСНО!
Мама вздохнула, не зная, что ответить. Она была права.
— Я погуглила утром. И решила сделать таксу на груди! Ты знала, что в разных культурах это символ исцеления и защиты? Ты же веришь в символы.
Мама покачала головой.
— Я понимаю, но зачем сразу на теле рисовать? Можно же…
— Потому, что собака — теперь — часть моей жизни! — снова перебила Аня. — Она мне подарила эту жизнь! Ты должна понять!
Мама замолчала. Отпила ещё глоток, встала, положила тарелки в раковину, включила воду.
— Но не такса же?
— Это символ! Символ, понимаешь? Это моя защита.
Она нервничала, грызла ногти. Правая коленка стучала под столом.
— Пожалуйста, я очень тебя прошу, сходи со мной? Я хочу, чтобы она была рядом с моим сердцем, маленькая, её буду видеть и чувствовать только я. Пожалуйста, мам!
Мама, наконец, выключила воду, повернулась и обняла Аню, влажными руками.
— Хорошо. Если ты так сильно хочешь, я узнаю, где лучше сделать, чтобы безопасно. У Женькиного мужа, вроде, татуировка есть. Поспрашиваю…
— Спасибо!!! Спасибо, мам, мы с тобой вместе сходим!
— Только пока не говори отцу.
— Не буду!