ПО ФАКТУ: «Забудь нас, Господи, ибо мы грядём…» // Владимир Буев

Мёд из пасти льва, ожидание трамвая и оскар нимейер

В библиотеке им. И. А. Крылова в Сокольниках в рамках многолетнего проекта «БегемотВнутри», зачинателем которого выступил поэт и культуртрегер Николай Милешкин, состоялся двадцатый по счёту «Вечер авторов хороших и разных» (название тематического вечера — аллюзия к крылатым строчкам Владимира Маяковского: «Больше поэтов хороших и разных). Во вступительном слове ведущий отметил, что в стране столько стихотворцев, что за всю свою жизнь он не успеет устроить полноценные сольные вечера каждому, поэтому много лет назад решил делать вечера сборные. Милешкин вспомнил, что, когда он учился в школе, «был во дворе такой немного странный парень», который рассказывал, как его мама забирала из детского сада, добавляя, что она «знала меня в лицо». У ведущего возникла такая аллюзия потому, что из семерых поэтов (Сергей Коломийцев, Полина Пехтерева, Ян Биктагиров, Анна Чехова, Юра Степанов, Алёна Кулажина, Александр Воловик), кто принял его приглашение выступить сегодня со своими стихами, в лицо он знает только двоих. До начала вечера Милешкин даже не стал визуально знакомиться с незнакомцами, потому что «так интересней». По его словам, это говорит о том, что в его клубе «всё по-честному» и что он приглашает не «своих людей», а тех, чьи тексты ему нравятся (тут подумалось: а то, что нравится, разве не становится своим?)

С Полиной Пехтеревой ведущий познакомился «даже не как с поэтом», а на одном из клубных вечеров, куда она пришла как слушательница. Милешкин набрал потом имя и фамилию Пехтеревой в интернете, нашел там её стихи, и они ему понравились. Так поэтесса стала участницей сегодняшнего мероприятия. Пехтерева прочла несколько своих стихотворений. В них, на мой взгляд, прозвучали мотивы эмоционального выгорания, душевного надрыва и городского одиночества, но одновременно экзистенциальная боль в строфах так или иначе трансформировалась в созидание. Строки одного из стихотворений «Луна, как жабры в мёртвой рыбе, / Светила призрачно, едва. / Я видел сон, там пир в пустыне, / Мы ели мёд из пасти льва…» — пример постмодернистской сюрреалистической и символической лирики, где сливается эстетика увядания, библейские реминисценции и мистический — если не экстаз, то подъём. Пир в пустыне —прозрачная литературная аллюзия к пушкинскому «Пиру во время чумы», очевидный и узнаваемый оксюморон, ибо пустыня, как известно, символ бесплодия. Завершила чтение поэтесса описанием кризиса её лирического героя: «И теперь следы пляшут в такт огням, / Ты себя теряешь вмиг по частям. / Из воды не выйти и из огня, / Ливень смыл не след, а всего тебя». Хочется верить, что это промежуточный кризис.

Сергей Коломийцев был рекомендован Милешкину одной из его знакомых поэтесс — она прислала ему стихи Коломийцева. И вот Сергей тут (что называется, здесь и сейчас). В прочитанной им подборке, близкой по стилю к минимализму — городская лирика, напитанная очень личной, дневниковой интонацией. Экзистенциальность и отчужденность через бытовые «мазки на холсте» и кое-где, как мне показалось, юмор и самоирония. Вот стихотворение «Карандашный набросок» — словно «остановись мгновенье, ты прекрасно». Это мгновение хрупкое и ностальгическое — дунь и улетит, как паппусы с одуванчика. Город у Коломийцева — как образ хранилища памяти: «А самом внизу, у края, — / Мы ожидаем трамвая». В заключительном «Стишке про любовь» поэт применил приём контрастного монтажа (застывший момент — тоже своего рода карандашный набросок, как и образ первого стихотворения): сначала — почти сводка из СМИ, фон (чрезвычайное происшествие в городе, в котором пострадали люди). И вдруг резкая смена информационной сухости на эмоцию (выясняется, что это смс своей девушке или кому-то очень близкому): «Срочно перезвони!»

По словам Милешкина, с коллегой Борисом Кутенковым он совместно работает над мемориальной многотомной антологией «Уйти. Остаться. Жить». Помимо этого, они «взаимно друг друга оплодотворяют, конечно, в творческом смысле»: рекомендуют один другому тех или иных авторов. Милешкин предлагает Кутенкову поэтов для проекта «Полёт разборов», а Кутенков Милешкину — для вечеров «БегемотаВнутри». Сегодняшний вечер не исключение: мы услышали выступления нескольких поэтов, которых рекомендовал Кутенков. Одна из таких рекомендованных — поэтесса Алёна Кулажина. Прочитанная ею подборка — лирическая верлибрическая (местами минималистская) мозаика, пронизанная эмоциями и сиюминутным настроением. И ещё — ассоциативностью и, отчасти, разговорностью. Что-то из прочитанного напомнило абсурдистские зарисовки с литературными и не очень аллюзиями к конкретным именам. Упоминание Дидоны и оскара нимейера (второе имя в письменном тексте у поэтессы дано с маленьких буквы) — слои-метафоры, символизирующие, на мой взгляд, текучее время (песок в песочных часах) и архитектуру не как форму, а как цвет (вспомним художников-абстракционистов): «плюс минус отсюда Дидона / переглядывается / с гепардовым прицелом пламени / она спрашивает / ты же знаешь / что такое песок…»;  «если бы не оскар нимейер / мы бы так и остались чёрно-белыми / как белые люди / как чёрные человеки». Упоминание «аурелиано» — по всей видимости, аллюзия к маркесовскому «Сто лет одиночества», а вместе с французским «paroles» это метафора не только «пустоты слов», но и, возможно, бессмысленности бытия в ощущении очень юного человека. Завершила своё выступление Кулажина стихотворением, в котором привычное урбанистическое пространство лирической героини (Ленинградское шоссе, хрущёвки, театры) преобразуется в утопически желаемую сказку со счастливым концом, в которой хочется жить: «а сейчас смотри налево / там уже на старте тучи / побегут на четвереньках / полюбуемся дождём».

Тексты поэта Яна Биктагирова Милешкину тоже прислал Борис Кутенков. И вот поэт тоже на «Бегемоте». Тематика прочитанной им подборки кажется обширной: экзистенциальность (без этого нынче не обходится практически ни один поэт), время и пространство, судьба, религия (внутренние, но — парадокс — направленные вовне диалоги с Богом), мифы, война, травмы (возможно, детские), история. В поэзии Биктагирова много контрастов (свет — тьма, жизнь — смерть, молитва — проклятие), плотное наслоение образов и деталей. По стилю высокая, архаичная библейская лексика соседствует с разговорной и даже грубоватой («мясоборная юность», «перламутровая сука»). В одном из стихотворений-молитве поэт заявляет, что, хотя «мир чудесен, Господи», однако (финал) «забудь нас, Господи / ставших чуть меньше, / чем время, / поющих Петрарку, / ютящихся в траншее / забудь нас, Господи, / ибо мы грядём». Завершил Биктагиров строками о том, что он (или его лирический герой) владеет не только травой, землёй, звездой, небом, но и «…я владею всем / я в ладах с собой». И это здорово: жить с самим собой в гармонии.

По словам Милешкина, в рамках книжной серии уже упомянутого им проекта «Уйти. Остаться. Жить» недавно вышла книга поэтессы Анны Горенко (1972 — 1999), которая «взяла своим псевдонимом настоящую фамилию Ахматовой. Как она сама сформулировала, чтобы таким образом дистанцироваться от классика. То есть, Ахматова ушла от своей настоящей фамилии и взяла псевдоним, а она взяла в качестве псевдонима настоящую фамилию Ахматовой». Однажды Милешкин дарил эту книгу (её настоящее имя Анна Карпа) знакомому филологу, тот посмотрел и сказал: «Могла бы и псевдоним взять». Милешкин пояснил «филологу», что Карпа так и сделала. Это у ведущего была «такая длинная подводка» к тому, что «следующего автора он может представить по-разному», ибо в его блокноте записана её двойная фамилия. Он представил поэтессу как Анна Чехова.

Анна начала чтение почти с гамлетовского вопроса «быть иль не быть»: «Есть люди, ждущие чего-то. / Но для чего пришёл на остановку человек, / который ничего не ждёт?» В прочитанной подборке есть образы-эмоции, которые мне раньше в поэзии не встречались: «поезд беды спрятан в жасмин», «сердце‑поисковик», «ткань мира летит из рук». В её поэтике есть не просто звукопись, но и звук живого голоса (и не только потому, что прочитано вслух), и воображаемый цвет (опять отошлю к абстракционистам), и литературные аллюзии (упоминание Венички Ерофеева). Местами игра слов приводит к комическому эффекту: «стою в лестничном пролёте — в пролёте». Иногда слова словно пропущены и создаётся впечатление эмоционально насыщенного потока сознания. На слух — это или верлибр, или стихотворения в прозе, сочетающие обыденность и нечто возвышенное. Один из тезисов Анны, передающий её (или её лирической героини) поиски самой себя: «мне нужно самой потеряться, самой найтись». Заключительное стихотворение наполнено топонимикой, в том числе ерофеевской, вошедшей в личный ареал обитания: Бабушкинская, Нижегородская, Петушки: «да ёлки, на Нижегородской нет никакой реки, / нет парка, нет озера. / есть ТЦ «Город», есть электричка до Петушков — / ну вы понимаете, / если вы экзистенциалист и практикуете активное чтение, // не от вокзала к жасмину, / а от жизни в небытие уплывает Веничка. / и тут я просыпаюсь от вопля белого небесного тела / на фоне белесого недоумного слоя. / где я?» Экзистенциальность в обыденности — как синтез сна и яви, своего и чужого, тоже ставшего своим.

Следующий автор, по словам Милешкина, тоже пишет под псевдонимом. Ведущий не знает, почему Егор Липатов выбрал себе псевдоним Юра Степанов. Николай шутливо предположил, что «может быть, для того, чтобы быть ближе к поэту и директору издательства “Вест-Консалтинг” Евгению Степанову, но, может быть, и по какой-то другой причине». То, как декламировал свои стихи Степанов, интонационно было близко к речитативу. В прочитанной поэтом подборке много верлибров, схожих с белым стихом, хотя есть и силлаботоника. Стихи тревожны: это состояние передавалось сбоем стихотворной речи. Метафорика очень густая, но лаконичная, местами кажущаяся афористичной («Хруст шейных позвонков считает ударения в строке», «Гул рукотворных птенцов высекает полесок у дома»). Чувствовались аллюзии к поэтике обэриутов и к эстетике лоу-фай.

Завершил вечер поэт Александр Воловик, которого ведущий вечера, по его словам, знает лет двадцать. Стихи Воловика, по честному признанию Милешкина, ему долгое время не нравились. Но недавно Кутенков («который уже, наверное, обыкался») сказал хозяину «Бегемота», что к последней книге Воловика он написал предисловие. Милешкин попросил у Кутенкова книжку, почитал её и осознал, что поэзию Воловика «целых 20 лет» недооценивал. С одной стороны, считает Милешкин, это очень плохо, но с другой, «приятно разочаровываться наоборот, то есть — очаровываться».

Предварил чтение своей подборки Александр стихотворением «Вместо предисловия», где заявил, что стихотворение для него «это упорядоченный набор штук». Эти штуки «прольют свет ни в какую тьму», но каждая из которых «абсолютно чиста. / Как эталон. Или — ориентир. / Это — кристальная красота. / Она никогда не спасает мир». Поэт жонглирует словами, обыгрывает известные идиомы («стих пишут — рифмы летят»), и вообще играет с традициями и классиками (Мандельштам, Блок). Он вовсю иронизирует — в том числе над своим лирическим героем. В стихотворении «Заумь» Воловик поэтически представил свои манипуляции с частями речи: «Я в заумь захожу, как в заросли словесны. / То пожую предлог, глаголом обожгусь, / то междометий крик услышу, как из бездны, / то ощущу нутром, прекрасен ка́к союз…» Стоит напомнить, что «заумь» в русской литературе — это особый способ письма, им «жонглировали» русские поэты-футуристы начала XX века, одним из самых знаменитых представителей которых был экспериментатор-словесник Велимир Хлебников. Одно из стихотворений Воловика заканчивалось палиндромом: «ЯД, / ЯД / УМЯВ, / ЛЕТЕЛ / В ЯМУ / ДЯДЯ». В книге у Воловика используется лесенка «по-маяковски». Проглянула в подборке и отсылка к «непропиваемому» (образование, как и талант, не пропьешь): «Математик, радуясь, / обозначил радиус. / Физик взял потенциал / и с утра потанцевал» (стоит отметить, что Воловик не просто математик, а кандидат физико-математических наук). Завершил своё чтение Воловик строками: «Всё. Я больше не могу. / Но не выходит из ума / ни малый вьюс, ни зю-трема».

Хотя автор только что заявил, что «больше не может», Милешкин не захотел отпускать поэта со сцены и попросил прочитать стихотворение «Я таинственный поэт». Воловик не вспомнил такого произведения. Тогда ведущий, получив разрешение автора, прочитал сам: «Я таинственный поэт, / не известен никому. / Из меня исходит свет, / только он похож на тьму». Воловик — тут же вспомнил. Видимо, не сразу это получилось, потому что одно процитированное Милешкиным слово было неточным. В оригинале стихотворение читается так: «Я неведомый поэт, / не известный никому. / От меня исходит свет, / только он похож на тьму».

Поскольку любой вечер «БегемотаВнутри», как сказал Милешкин, должен заканчиваться на оптимистической ноте, а это стихотворение, по его мнению, именно таковым и является, то вечер был объявлен завершённым. Обычно вечера проекта длятся по два часа (а то и больше). В этот раз на «всё про всё» ушел примерно час (чуть поменьше). И это был один из самых коротких «Бегемотов», отметил ведущий.

P.S. Собственную оценку всему прочитанному на вечере я давать не буду. Не репортажное это дело. Хотя она и есть.

Владимир Буев