Ярослав Попов ‖ Как я учился говорить

***

тринадцатое лето этой жизни:
дней не считая, я перетекал
с июня на июль.
велосипед поскрипывал
ещё под не
отяжелевшим телом,
цепь стрекотала,
солнце раму грело —
весь в жёлтом, как курьер,
которых не было,
я улицы на память нарезал,
как спицы в колесе крутилось время,
наматывалось километрами на велик,
перетекало в август из июля,
летело лето цепью, рамой, улицей,
летело вместе с этим лёгким телом,
тринадцатое из скольки́х-то
мне отмеренных.

***

формовщик кирпичей из букв и пауз,
работаю со словом сколько-то там лет,
но до прораба всё никак не дослужусь
и чалюсь языкóвым подмастерьем.
хорошим, вроде. пусть и не хватаю
я звёзды с неба, кой-чего умею
и есть мыслишки даже о стихах.
но здесь меня всегда перебивают,
трясут руками перед самым носом,
кричат, что скоро грянет кризис;
что кирпичи из слов ручной работы
точить научатся бездушные машины
и ты, формовщик, станешь как сапожник,
который скромно ходит без сапог.
а я киваю, мол, всё знаю, не дурак,
слыхал про нейросети и про ИИ
который человечество отравит
или отправит разом на мороз.
всё знаю и считаю ерундой,
и не боюсь — ни клеветы, ни яда,
стихами человека отвечаю,
который шестьюдесятью словами
оспорил в своё время саму смерть.
а вы мне говорите — нейросети!
формовщики, а уж тем более поэты,
меньше всего на тускло-белом свете
боятся от безделья помереть.

***

то, что я говорю — то не звук,
а лишь отзвуки звука.
удержи мои руки —
они перестанут писать.
размахнись, чтоб от уха до уха
схватить мою голову
и я буду молчать, схоронив
свою речь навсегда.
в ней ни дёгтя, ни звёзд.
только запах горелого мяса,
ум наружу, осколки
давно удалённых зубов.
схорони мою речь,
сохрани мой язык,
                  мою душу.
я за это одними губами
спасибо скажу.

Оторви да выбрось

я в твоих руках
стебелёк —
собери меня
пальцами
в горстку,
чтоб как в детстве:
курочка,
                     петушок?
лепестками пусти меня
по ветру —
через север на юг
прямо к городу
Липецку.
упаду, где родился
и вырос я,
растянусь на дорогах
и вывесках,
нерастраченной нежностью
вывалюсь
прямо в руки угрюмым
прохожим:
погадайте на мне,
если сможете.

Подснежники

земля чернела,
                  и тела чернели
            из этой почвы:
единым целым
            становились
                 выпечка
            и печь.
как хлеб
                  от хлеба
отделяют ножиком,
                  так боги с ног
срезали человечину
                  и с белым снегом
сбрасывали вниз.

***

был мал я —
мир огромен был,
и двор хрущёвки
как забытая пангея,
от восхождения
на горы гаражей
на шортах
пятна ржавчины горели.
всю фауну
я истрепал руками,
всю флору вынюхал,
попробовал на вкус —
когда июльский
тополиный пух
клубился под
подошвами сандалий,
то я вдыхал его
и взмахивал руками
и представлял,
что я такой же пух,
что ветер меня носит
над пангеей,
что выше тополей
парю по небу,
что небо может
уместиться во дворе,
что космос почему-то
пахнет гарью.
мой друг смеялся
и тянул мне зажигалку,
и нёбо щекотал
космический дымок,
когда я чиркал
рядом с пухом
зажигалкой.

***

город умирает,
как облетают деревья,
были листья — и нет их.

я шагаю по улицам,
несу гербарий,
возвращаю, что взял:

держи, город, это
тополь,
каштан,
берёза,
любимая липа.

город,
приложи к пустотам
             мои сухоцветы.