Нина Коржавина ‖ Банный день

Общественная баня

Сегодня Минцы — одна большая деревня по обе стороны реки, объединённая мостом (или разъединённая — зависит от восприятия). Хотя исторически два поселения Минцы и Василёво на противоположных берегах реки Песь всегда именовались и жили самостоятельно. Люди оседло стали осваивать здешние новгородские места давным-давно, археологи утверждают, что Минецкий погост существовал ещё в XVI веке. В XIX веке, в тысяча восемьсот какие-то шестидесятые годы, земли эти были подарены графине Анне Семеновне Шаховской и сенатору, князю Михаилу Николаевичу Шаховскому.

Никаких дворцов, хозяйских построек у именитых владельцев на приобретенных землях не было обнаружено, да и вряд ли они сами бывали в этих дремучих лесных и болотистых краях, в комариной глубинке, при непроходимости местных дорог и дальности от железнодорожной станции. Тем не менее князь принял самое деятельное участие в развитии тех поселений. Для деревенских жителей были построены школа, земская больница на десять коек с врачом и фельдшером, для чего именитые Шаховские пожертвовали деньги, землю и лес. В 1874 году с их помощью в Минцах была открыта прекрасная церковь Георгия Победоносца, в 1897 году построена библиотека-читальня.

С начала XX века имение Василёво Минецкого погоста стало принадлежать вдове генерал-майора Надежде Иннокентьевне Каменской, доставшееся ей от отца, купившего деревню на торгах у князя М. Н. Шаховского. Каменская с еще большим рвением продолжила обустройство быта в купленных деревнях. В 1908 году была построена почта, создана пожарная дружина (в деревне!), в 1909-1910 годы существующая уже больница значительно расширилась, добавлены «аптека с ожидальной, родильня, хирургия с операционной, инфекционное (сифилисное) отделение», задумывалась баня на фундаменте при больнице. В Василёво был высажен парк с кустами рябинника, куртинами сирени и большим количеством сибирских кедров, сохранившихся поныне. Кедров, не встречающихся в лесах Новгородской области!

Но главным благодеянием Каменской было открытие в деревне фабрики древесного картона, просуществовавшей сто лет до 2006 года. Фабрика была несомненным подарком для местных жителей и, в первую очередь, решала вопрос людской занятости. По меньшей мере сотня-другая крестьян из близлежащих деревень имела постоянную работу около дома и средства существования, отчасти спасая мужское население, особенно в зимний мёртвый сезон, от безделья, тунеядства и беспробудного пьянства. От фабрики деревенским перепадало и в социальных вопросах. Например, можно было за небольшую мзду в виде сена или десятка берёзовых веников взять «напрокат» фабричную лошадь, чтобы перепахать по весне личный огород под картошку.

А еще фабрика построила для деревенских жителей общественную баню, всеми любимую и охотно посещаемую. Обеспечила её необходимым: помещением, водой-электричеством, котлами там всякими, дровами, тазами и даже банщицей. Помещение простое, без выкрутас, но каменное: раздевалка с крючками на стенах да скамейками; моечная, метров семьдесят с высокими четырехметровыми потолками, лавками деревянными, кранами большими промышленными — с кипятком и холодной речной водой, железными шайками с двумя ручками — для мытья и оката. Отдельная парилка для ценителей. Вот и вся баня, а что ещё надо-то? Ну, веники уж свои приносили.

Два банных дня еженедельно — по пятницам мылись женщины, суббота — для мужиков.

Мне довелось посещать ту общественную баню в деревне с 70-х по 90-е годы, и впечатления остались самые незабываемые. Это ж как в кино сходить… ежели не только сосредоточиться на мытье, а ещё и на людей поглазеть, попримечать интересное. Любопытнейшее занятие, скажу я вам.

Костлявые, с отвисшей кожей, но крепкие ещё старушки мылись долго, тщательно. Мякенькой тряпицей, обильно намазанной земляничным мылом, медленно обтирали лоб, лицо, остроугольные локти и коленки… всё, до пяток на ногах. Расплетали собранные в тугой пучок редкие волосёнки, любовно распутывали их деревянным гребешком, продлевая моменты расслабления и тёплого блаженства.

Компания старшеклассниц-переростков шумно влетала в моечную, словно стая ярких снегирей. Опьянённые своей прилюдной наготой, молодостью, задирались, водой холодной брызгались, руками размахивали. Хохотали—заливались, незнамо чего, визг на всю баню. Волосы длинные по спине, тела упругие, белоснежные — ни морщинки, ни складочки. Груди как яблоки наливные. Глаз не отвести было от красоты такой. «Кровь с молоком» — это про них.

Бабульки у остывших шаек улыбались, восторгались, млели. Молодухи же каждую украдкой глазами поедали — оценивали, интуитивно чувствуя в них подрастающих соперниц, разлучниц.

Те, кому перевалило за тридцатник с хвостиком (по всем канонам женщины бальзаковского возраста, старухи, чай, без пяти минут), однажды в зеркале углядев невесть откуда взявшееся увядание былой красоты и два-три штриха поблекшей молодости, судорожно пытались наверстать упущенное. Баня для этого — самое подходящее место. Обложившись на лавке тазами, мисками, банками, сосредоточенно переливали, разбавляли, перемешивали, вспенивали смеси, отвары трав, корней, мухоморов и всего что только им ведомо, после также вдумчиво омывали этим зельем шею, плечи, ноги, волосы. Для лица — особая бутылочка с настойкой целебных растений коричнево-зелёного цвета. Таким снадобьем, небось, ещё бабка умывалась, лицо прямо на глазах становилось гладким, словно попка младенца. Глядишь, теперь и зеркальце в ответ вредничать не станет, подобреет.

Малых детей брали с собой в баню, в основном, по пятницам, в женский день. Ну как — малых, лет до десяти-двенадцати. И девчонок, и пацанов. Дети баню не любили. Обычно шумные и непоседливые, в моечной они цепенели, столбенели, со страхом озирались, напуганные банным эхом, лязганьем шаек, снующими взрослыми голыми тётками. Те, что постарше, и вовсе смущались. А тут ещё и капля холодная с потолка по макушке долбанёт. Неприятно. Безропотно давали себя намыть, окатить тёпленькой водой и бегом в раздевалку. Там молодняк отпаивали припасённым морсом клюквенным или брусничным, а то и домашним квасом на жареных чёрных сухарях. Детей укутывали в платки, шапки, куртки и выпроваживали за дверь на улицу, где их уже поджидал кто-то из взрослых.

Любопытно, что мои дети от посещения общественной бани в их пяти-семи-летнем возрасте прекрасно запомнили только эти капли холодной воды, висящие как шарики от подшипников на банном потолке.

Совсем о другом восприятии общественной бани в младые годы поведала мне одна моя знакомая: «Обилие голых женских тел вокруг казалось моей „пуританской“ душе стыдным и неприличным, а главное — некрасивым. Почему-то не помню ни одной красавицы, а ведь были же, наверное! Вспоминаются только обрюзгшие тела, узловатые руки-ноги с выступившими венами, обвисшие груди… Какой там Рубенс? Обмыться быстренько — и бежать».

Выполнив свой родительский долг, мамаши облегчённо выдыхали и принимались за мытьё себя, любимых. Главное в бане — потереть спину. Только кивни соседке справа—слева, любая с радостью, со всей доброй мощью… «Ну, хватит, хватит, до дырки дотрёшь. А то сороки унесут». Спинку потереть — тут каждая безотказно, без потёртой спины — какая ж баня!

В углу моечной дверь в парилку — как вход в преисподнюю. Не всякий осмеливался шагнуть и зайти. Оттуда несло жаром, густыми сенными запахами. Заходили осторожно — обратно выскакивали. Красномордые, разгорячённые — пар столбом, выдыхали глубоко: «Уууух, уух…», — и мигом к крану, шайку ледяной речной воды на голову… «Ооох!». Вот теперь порядок.

Временами в помывочную заходила служивая женщина в галошах и синем халате, укладывала горкой пустые тазы поближе к кранам, заметала в угол парилки мокрые берёзовые листья. «Ну, ты, Катерина, перестаралась нонче. Дров не пожалела, дала жару… чуть не померла». Банщица незлобно оправдывалась: «На вас не угодишь». Она «из фабричных», но давно хозяйничала при бане, топила, подметала, питьевой бачок в раздевалке колодезной водой заливала, билеты продавала копеечные, взрослым по двадцать копеек, детям за пятак. В загашнике у неё и нашатырка были, и йод, и бинт — всякое в бане случалось.

Завершали банный день, когда уже темнеть начинало, суматошные хозяйки. Те, что прибежали с работы, курям наспех крупы сыпанули, в огороде картошки подкопали к ужину, плиту растопили, корову в хлев загнали… Бегом, бегом… Баня ещё держала тепло, парилка не обжигала, а душевно грела, да всё равно это было. С мытьём не рассусоливали, просто рады были случаю присесть, замедлив нескончаемый свой бег, погреться ласковым теплом, перевести дух в подостывшей бане. А то все неслись незнамо куда, словно курица с отрубленной головой. А тут, у шайки, отключались в оцепенении на минуту-другую, бездумно волоча мочалкой по руке. Да и что это мытьё — через полчаса как его и не бывало, корова вон не доена ещё.

Вроде и закрывать баню можно — ан нет. Ждали последнего посетителя — тётю Таню. Так уж в деревне той повелось. Танька — продавщица в сельмаге. Она в десять вечера закрывала свою лавочку на замок и неслась в баню. Знала, что поджидают её там.

Банщица в подоткнутом халате уж и полы в моечной из шланга окатила, лист берёзовый с парилки выгребла, в раздевалке веником под лавками пошуровала, закидывая подзабытые платки—носки—мочалки в угол. Теперь немного с Татьяной посидит, спинку ей потрёт. Напоследок ещё и все кости деревенским напару перемоют, как же без этого.

Вот теперь всё. С пятницкой баней закруглились.

Завтра суббота — мужской день, «мыло, мочало, начинай всё сначала». О помывке мужиков — ну что сказать? А ничего. Потому как ничего там интересного нет: парилка — передых — пиво, потом сызнова парилка — передых — пиво. Знаю одно — дров для мужской бани уходило поболе, парилка у них погорячее, на всю катушку, любят они погорячее.

Зато всем известно, что это был праздничный день для Зинки-буфетчицы, в банный день все мужики её. В смысле там, в пивном буфете. Зинке палец в рот не клади, не зря смолоду за ней талант особый запримечен — пивком торговать. Так а чего — товар ходовой, разбавляемый, клиент массовый, не капризный, знай себе улыбайся и дело своё делай. У неё не забалуешь, совсем уж назюзюканных в буфет ни ногой, под зад коленкой и дрыхни в кустах. Зинаида ждала мужскую баню, как манну небесную: бигуди с ночи наверчены, столы протёрты, кружки пивные отмыты. Загодя из райцентра завезены снетки сушёные, чёрные сухарики солёные. Даже пиво по субботам не слишком шибко водой разбодяживала. Ведь и так хорош прибыток субботний — одна, две, три… пять кружек пива после бани — ритуал, да и с собой домой кажный мужик двухлитровый бидончик пивка прихватывал и гостинец для умасливания в виде лимонада «Колокольчик», детям и жене…

Женщины Зинку не любили, а мужики — те уважительно: «Зинаида Васильевна…».

Ну вот и помылась деревня, за два дня управилась. Неделю в чистоте будет жить. Баня, (байня — ещё так говорят деревенские), хоть и общественная, а всем по душе. И вот что любопытно, за все годы ни одной хвори из бани не вынесли, ни одна зараза, грибок там всякий, от того мытья ни к кому не пристал. Потому как всё в ней было натуральное и с добрым общением. Так думаю.

P. S. Весь XX век, считай, проработала фабрика, а с началом нового столетия фабрику закрыли и разрушили, вместе с общественной баней (здание-то, думаю, послевоенной постройки). Рушить у нас от души получается. Развалины, поросшие крапивой, так и валяются по сей день.

Я вот чего так долго про графские и фабричные благодеяния рассказывала… Нет этого всего в деревнях ныне — ни фабрики, ни бани, ни больницы, ни аптеки, и много ещё чего нет, что было: двух скотных дворов, МТС, пекарни, гостиницы, кино… Да, чего там — деревень целых нет, следов не осталось.

Видно, я чего-то в жизни до седых волос и не поняла… Может, и не нужно это все сейчас? В нас ведь, в людях, всякого разного намешано — и общественного, и личного.

Может, нахлебались благ уже из общественного котла, захотелось своё всё иметь, на «дядю» не рассчитывать. И не рассчитывают, каждый сегодня выживает как может. В домах, обнесённых заборами («с соседом дружись, а тын городи»), — и телевизоры, и антенны спутниковые, окна пластиковые, бани личные под боком, в огородах. Работать, правда, негде. А случись, бабульке укол там понадобится срочно от давления иль сердечный, звони в райцентр, фельдшера рядом нет… и аптеки нет со срочной мазью от ожога или таблетки от желудочного недуга… и книжку в библиотеке не возьмёшь.

Старый мир разрушим до основания… А зачем? Может, в другую сторону, как всегда, палку перегибаем?

А вот непотопляемый «общепримиряющий» буфет с пивом по сей день сохранился. Это да… Функционирует.

Банька по-чёрному

С ликвидацией общественной деревенской бани жители погрустнели — вопрос помывки встал ребром. Не то чтобы бань частных не было в деревне. Были, несомненно. Мало. В основном, у тех, чьи дома у реки стояли — поближе воду таскать. Наполнить столитровый банный котёл из общего дальнего колодца — дело трудоёмкое, а свой копать у бани — это же дорого, заморочно, да и лениво. Долгие годы все эти проблемы разрешались наличием коллективной деревенской бани. Но общественная благодать закончилась. Можно напроситься к соседям, в их личной бане помыться — не откажут, но это не решение проблемы. Как ни крути, баня — дело интимное, семейное. Свою надобно иметь. Вот и стала каждая семья себе баню рубить персональную, поближе к дому. Благо, с водой проблем теперь нет — и колодцы, и скважины, и насосы со временем появились в деревнях. Молодые — те строят бревенчатую с дымоходом, по-белому, а то и вовсе без котла с водой, по типу финской. А чаще — по старинке баньки по-чёрному строили, чтобы с кайфом, с запахами, с экзотикой, у речки.

Хозяйская баня стоит через дорогу, неподалеку от избы. Как выдали предкам бумагу на землю в 1906 году, как дом построили, так и «чёрную баньку» напротив, у речки притулили. Игрушечную, метров пять квадратных, с раздевалкой по ширине рук разведённых, крыша из дранки. Так что сотня лет в буквальном — не в переносном смысле — бане нашей. По правде сказать, та, что сейчас, вторая будет. Первая-то сгнила начисто, перекосило её, котёл треснул, полы трухой рассыпались от воды, дранка мхом поросла. Пришлось всё разрушить, расчистить и на том же месте построить вторую, точно такую же по фасону. Трудности с котлом возникли. Нынче котел банный литров на сто воды достать, что прялку столетнюю отыскать… Раритет. Но нашли.

Место у бани затаённое, непроходное, уютное. Правильно пристроить у реки банный сруб с умом надо. Хорошо бы знать, до каких границ обычно речка разливается, а то полы внутри по весне будут затоплены. И отвод воды из-под бани надобно предусмотреть, чтоб в подполье не скапливалась, не цвела, не гнила, не смердила. Подпол песком засыпать. Не зря княгиня Каменская давала распоряжения, чтоб баню для больницы на фундамент высокий приподняли, знала, что по весне в том месте к реке стекают грунтовые воды с кладбищенского пригорка. Вроде не мудрёное дело — баню поставить, а семь раз подумаешь прежде.

Владелец бани всё по уму сделал — вырубил сорный ивняк у речки, мостки над водой соорудил — лавину небольшую, траву выкосил в реке, чтоб воду удобно брать, да и окунуться после парилки, если любитель сыщется. Речка Минечка за банькой мелкая — воды по колено, но чистенькая, шустрая, холоднющая.

Как только обустроил место прибанное, тут же «хозяева жизни» объявились. Мол, стоит банька на бывшей колхозной земле, стало быть, незаконно. Сто лет стоит незаконно. «Вспомнила баба, как в девках была». Когда баню рубили, слова такого «колхоз» не знали ещё, да и нынче забыто давно.

Мол, или сноси, иль можем полюбовно договориться.

Как это, сноси… Как это… Да деревенский мужик без бани как изба без русской печки. Расстроился. «Полюбовно» говорить не стал. Послал «хозяев» куда подальше. «Тока тронь попробуй», — пригрозил. Да они что… На кой им эта рухлядь. Полдеревни вон заколоченных домов да бань. Это они так… Для острастки, для полюбовного разговора. Да и побаиваются. Время ныне непонятное, если зарваться, можно и нарваться. Они лучше своего часа дожидать будут, вон законами грозятся новыми, чтоб в реке запросто так не искупаться, рыбу не половить, грибов-ягод в лесу не набрать, картошку на рынок не отвезти, воды из реки не попить, воздухом сосновым не подышать. Задарма… Ишь чего захотели.

Вот тогда уж «полюбовно» поговорят с народом, будет где развернуться. Если получится. Если рискнут. Леса тут дремучие вокруг во все стороны — конца не видно, а болото новгородское с клюквой не зря называется «океан» — самое крупное в Европе. Можно и не вернуться.

Вот сказанула, что деревенская изба без русской печки — сирота, так ведь и вправду. Печка — наше всё…: и согреет, и накормит, и поспать в тепле место на ней отыщется. А Емелю вспомнить, так и транспортным средством запросто сможет. Мало этого — в ней, в печи, и баню раньше устраивали. Я, конечно, о такой изобретательности, особенности национального мытья, наслышана была. Но полной неожиданностью для меня было, что такая печь стоит в нашем доме!

Уж, кажется, все до последней доски знакомо было в избе, но про баню в русской печи под крышей собственного жилища только в прошлом году узнала: хозяин как-то, шибко навеселе, вдруг разоткровенничался, размяк, прошлую жизнь вспоминать стал, вот и вспомнил. То-то я раньше примечала, что русские печки (а их у нас в доме две) разные конфигурации имеют. В жилой половине дома печка аккуратненькая, квадратная, лежанки почти и нет — там готовят, пироги пекут, дичь всякую с картошкой тушат, бруснику в кастрюлях томят (девять берёзовых полен, сложенных колодцем, жгут — выверенная годами норма). А в холодной половине избы печку на моей памяти не топили — там труба рассыпалась, но само глиняное сооружение сохранили (под сотню лет ему). Печь громоздкая, на пол-избы, лежанка огромная, человек пять улечься смогли бы. Вот в ней-то, в печи этой, и мылись раньше. Не всегда. По зиме чаще, в крутые морозы, когда до бани у речки тропинка снегом завалена, а речушка льдом до дна скована. Да и детей опасались, в бане распаренных, по холоду застудить.

Мы с сыном бегом в избу с фонариком — заглянуть внутрь помывочной печи. Где там может уместиться человек? Высветилась внутренность печная, как пещера, большая… Уместится. Только чтоб влезть-вылезть в печную утробу через полукруглый свод, это надо гимнастом быть или космонавтом. Мама дорогая… Прямо что-то сродни с родами, те же страдания. Протапливали печь, вспоминает хозяин, золу и угли из печи выметали, доски на плиту настилали, тряпицу или солому сверху и, задом в печь пятясь, залезали внутрь… Аккуратно, чтоб не измазюкаться об сажу. Сажу эту, к слову, потом неделю не оттереть. Думаю, мыться там удавалось с трудом. Разве что кости прогреть, распариться. По мне, так это не мытьё, а экзекуция какая-то. Как говорил Константин Сергеевич наш Станиславский — не верю я что-то в такие омовения. Проще воды в чугунах нагреть, а потом у горячей печи в тазу, оцинкованной ванночке или корыте намыться. Вероятно, так и делали. Во всяком случае, я так мыла у протопленной печки своих малых детей в деревне.

По большому счёту, баня по-черному — это та же «печная утроба», но поболе будет, с комфортными человеческими условиями: отдельное помещение, лавки, полок для парилки, тазы, вода горячая- холодная под боком, веники, запахи и остальные двадцать четыре удовольствия. Хотя по сути — очаг внутри баньки, закопчённые, чёрные от дыма и копоти стены (в бане трубы нет) — те же, что и в русской печке. И хотя элемент экзотики по-прежнему присутствует, но, как говорят: «Почувствуйте разницу».

По устоявшейся десятилетиями традиции, привычке ли, неписанным ли правилам или просто по практичной целесообразности, банный день всегда приходился на субботу. Конечно, ежели гость нежданный приедет не в положенный, не субботний день — баню натопят обязательно, это входит в ритуал гостеприимства. Истопить баньку — не скорый процесс. Что ни говори — не душ принять, быстренько ополоснуться. Часа три-четыре возни банной.

Топят баню дровами березовыми или ольховыми. Березовые особенно любимы: они «жаркие», моментально не сгорают, с «долгими» углями, не коптят, от них в бане лёгкий ароматный пар надолго остаётся. Ольха тоже сгодится, запах ольховый своеобразный, да и не коптят эти дрова, сажа по бане не летает, как, скажем, от хвойной древесины: елей да сосен. Осиновые дрова, как и хвойные, тоже отбраковываются. Они искрят, «стреляют», а это для деревянного строения вовсе ни к чему.

Когда народа много и гость косяком — топят долго, подливая воду в котёл, наполняя «в запас» кипятком вёдра и бидоны. Иной раз так натопят, что аж войти страшно. Даже мужикам, чей жар всегда первый. Приходится дверь нараспашку открывать, а то и вовсе мыться, сидя с тазом на полу, — там попрохладнее.

Про парилку ничего не скажу — не люблю (хотя именно для этого удовольствия, говорят, и создана баня. «Приезжай, попаримся в баньке». Не помоемся… Попаримся!). По молодости не пришлось, а к старости и не хочется как-то. Говорят, парилка — это изюмина бани. Значит, рассказ будет без изюма.

Бывало, молодняк распаренный голышом из парилки выскочит с нечеловеческими криками и плюх прямо в холодную воду Минечки… Какие к чёрту депрессия, хворь и «жизнь не удалась»! Крик, вопли от экстаза, животного слияния с природой! Смотреть на это жутко и весело!

Девчонки осторожничают, моются попозже, когда жар не обжигает.

Для дочи с племяшкой у хозяина подарочек припасён к бане. «Ну-ка, достань там, на печке, за банками». Развязывает мешок ситцевый с любовно высушенными чередой, чистотелом, мятой лимонной. Всё прямо у реки за баней набрано. «Вот. Заварите в тазу, траву выкиньте, а настоем умойтесь. Все женихи будут ваши. Богатые. С мерседесами». Девчонки-дурины хихикают, но траву в баню забирают, намываются. Из года в год заваривают, но женихи не появляются почему-то. Знают, что хозяин новую траву припасёт. И вот тогда уж… Верят.

Ну а те, кто постарше, завершают банную субботу, когда ночь на дворе и темень, глаз выколи. Но для бани прикуплена специальная лампа. «Яркий луч» называется. Лампада такая современная на батарейках. Идёшь с «табельным имуществом» — полотенцем выданным — по еле видимой тропке к бане… чёрной-чёрной ночью… в чёрную-чёрную комнату. А внутри кажется, что в оконце где-то у пола нечистая сила заглядывает…Свет от лампады на чёрных досках мелко подрагивает… Добрый духмяный банный пар обволакивает, млеешь, кайфуешь. Плехнёшь на каменку из ковшика, жару поддашь… покайфуешь ещё. Вода речная мягкая, волосы как шёлк, к голове липнут. Тело аж скрипит от чистоты. И на лице — ни морщинки, кожа, как надутый шарик воздушный — блестит, лоснится.

И в предбаннике дырявом, продуваемом, нехолодно вовсе. Хорошооо!

Вот стоят всякие шампуни: импортные, пахучие — дорогие, наши из мыла — чуть подешевле, восстановители, увлажнители, эликсиры, бальзамы, скрабы, гели… Много всякой хрени на полках. Всё для тела нашего драгоценного. А для души? А для души — вот та банька по-чёрному, заговорённая трава-череда, можжевеловый веник, лист берёзы в бочке с речной водой… «Душистый пар не только тело, но и душу лечит.» А после бани — опьянённый, опустошённый и просветлённый от чистоты внутри.

И легкость неимоверная. И ночь не черна — она прекрасна миллионами звёзд и Луной, спрятанной за церковной колокольней.

И тишина в деревне вселенская, нарушаемая вдруг мерным сонным поскрипыванием колодезного ворота или шуршащими шинами припозднившегося велосипедиста. Иль собака соседская сдуру тявкнет лениво.

И запахи вокруг, куда не ткни: крапивы трёхметровой, лопухов, полынной горечи, тины речной, травы скошенной, дров прогоревших. Вдохнуть! И не дышать! Ведь в бане мыться — заново родиться!