Мила Тумаркина ‖ Динкин Песах

«Песах самеях! О-ла-ла, о-ла-ла! Весна пришла, праздник на носу. И пусть наш нос отличается от носов большинства людей, это совсем не значит, что Песах еще далеко! — дед приплясывает и подмигивает Динке. — Песах уже вот-вот!»

Дед воздевает руки вверх, будто посылает привет солнцу. Динка смеется, ей весело. Скоро каникулы! Весна пришла! Ола-ла! Воздух звенит, будто колокольчики. И школьный сад в цвету, и весь город зеленеет чудным нежным цветом. А на огороде у бобэ, бабушки, за одну ночь вылезли маленькие ростки, еще крохотные, беспомощные. Бухает важно колокол христианского храма Нечаянной радости. Бум-бум-бум! О-ла-ла! Весна! Люди, весна! Христиане православные, просыпайтесь! Весна!

Но сегодня к деду в комнату заходить нельзя. Он молится. Первый день праздника Песах, еврейской Пасхи. Дед молится усердно. Надо было зайти пораньше и послушать, как дед играет на скрипке. Динка любит игру деда, но теперь нельзя. Бабушка запретила. Говорит, что она, Динка, мешает деду. Глупости! Она любит деда больше всех на свете.

Дина обиженно надувает губы. Почему бабушка непреклонна? И если сказала нет, то хоть голову разбей — не отступит от своего слова. Конечно, ее все уважают и боятся. Подполковник медицинской службы, прошедшая войну. То ли дело дед! Он добрый, мягкий, ласковый и совсем не строгий. Он не воевал. Ну и что? У него бронь была, он важное дело делал: карты рисовал.

«Картограф божьей милостью, так мозги устроены», — говорит о нем сосед дядя Петя и вздыхает завистливо. Дядя Петя — шофер и водит огромный грузовик, развозит продукты в городе. И знает город, как свои пять пальцев. Но когда Пете необходимо ехать в другой город на своей старой шестерке, он обязательно приходит проконсультироваться к деду. И тот быстро рисует самую краткую дорогу к месту назначения. Дядя Петя сто раз переспрашивает, уточняет, долго и нудно сверяется с картами, но в конце довольно крякает и уходит, приговаривая: «Ну, Михал Борисыч, ну и мозг у вас! Всем мозгам мозг! Это ж надо! По памяти нарисовали маршрут, не заглядывая никуда! Поговорить бы с вами… Может зашли бы ко мне вечерком, посидели, выпили, а то к вам боязно заходить по этому делу. Эсфирь Яковлевна уж больно строга»…

С дедом приятно разговаривать, он умеет слушать. Динка любит сидеть у него на коленях и щекотать щеки его бородой. Он смешно рассказывает о чем угодно и, шутя, называет ее Мазепой. Динка не сразу поняла, что за слово такое чудное. Дед объяснил. И теперь она знает все про этого Мазепу. Он предатель: изменил сначала Украине — своей родине, а потом и России. И семь раз менял хозяев, метался, искал где выгодней, из-за денег. Это ж надо! Но дед останавливает Динку. «Деньги — совсем не плохо, и даже очень хорошо, но счастье от них не зависит».

Дед вздыхает. Он рассказывает подробно, как Мазепа служил и польскому королю, которого потом сам помогал свергать османам, и русскому царю, а под конец призывал казаков идти в поход на Москву вместе со шведами. Ясно, что нехороший человек, не то что Зоя Космодемьянская.

Динка гордится. Школа, в котором она учится в третьем классе, носит имя этой девушки. На уроках мужества им часто рассказывают, какой храброй и мужественной была Зоя, как она погибла, но держалась до конца, какие испытания прошла, но не предала ни честь комсомолки, ни честь Родины. Не то что этот Мазепа.

Динка нисколько не обижается на прозвище, данное ей дедом. Он шутит. А что она шуток не понимает, что ли? Динка часто болеет, у нее ревмокардит, а папа и мама часто ссорятся и хотят развестись. «Динка не плачет, ей нельзя. У нее больное сердце», — так говорит бабушка. Бобэ изо всех сил пытается контролировать процесс лечения. И всю маленькую Динкину жизнь.

Когда она переехала к бабушке с дедом, та устроила ее в крохотной боковой комнатке с выходом в сад. Динке очень нравятся комната и маленький уютный диванчик. Он раскладывается, превращаясь в огромное спальное место. Можно еще положить тридцать человек, таких же худых, как она. Тетя Фрида, подруга бабушки и детский врач, нашла у Динки сердечное заболевание. И когда случается приступ, бабушка укладывает Динку посредине их огромной с дедом постели, чтобы чувствовать, не поднялась ли температура во сне, чтобы знать, тяжело ли Дина дышит и не пора ли ей дать таблетку. Динка спит беспокойно и во сне всегда скатывается поближе к бабушке, а не к деду. Вот почему дед называет ее Мазепой. Он хочет, чтобы она была поближе к нему!

Есть еще одна причина, но Динка пока в ней не разобралась. Дед по праздникам выпивает бутылку вина, а потом, обняв внучку, плачет, приговаривая: «Пропала фамилия!» «Почему пропала?» — недоумевает Динка. Куда бы она делась и с чего ей пропадать?

Бабушка объяснила. «Когда девочки выходят замуж, они берут фамилию мужа. Твоя мама, хоть и гойка, взяла нашу фамилию, потому что мой сын — твой папа».

Динке не нравится слово «гойка». Она не любит, когда бабушка так говорит о маме. Маме трудно, они с папой разводятся. Мама каждый вечер плачет, а папа молчит. Динке их жалко, но как помочь, она не знает.

Или вот тетя Фрида, приятельница бабушки, постоянно называет ее полукровкой. Динке это тоже не нравится. Какая она полукровка? Что это значит? Что, в ней всего половина крови течет? А куда делась вторая половина?

Как-то два года назад они пришли с бабушкой к Фриде в гости. Фрида накрыла стол, угощала чаем, пирогом и вареньем в хрустальных розетках, а потом обозвала ее полукровкой. Динка обиделась и, когда Фрида вышла, чтобы показать бабушке присланный родственниками из-за границы шелковый отрез, плюнула Фриде в розетку с вареньем. Бабушка очень сердилась, даже крикнула на нее и не разговаривала с ней целую неделю.

— Придет время, — бабушка продолжает строчить на швейной машинке, поставленной на край кухонного стола, — ты возьмешь фамилию мужа. А дед плачет, потому что ты — внучка, а не внук, девочка, а не мальчик — продолжатель рода. Понятно теперь? И фамилию нашу потеряешь. И дети твои будут на чужой. Хотя я точно знаю, что дед любит тебя больше всех на свете. Даже больше меня, — бабушка неопределенно хмыкает и поджимает губы, — еще неизвестно, любил бы он внука так, как любит тебя.

— А ты тоже взяла фамилию деда, когда его полюбила? — спрашивает Дина.

Бабушка, не отвечая, быстро подходит к плите и делает вид, что нужно спасать пригорающие котлеты. Дина много раз пыталась задать этот вопрос, но бабушка молчит, как Зоя Космодемьянская, будто не слышит, или переводит разговор на другое, и Дина понимает — это неспроста. Здесь кроется какая-то тайна.

Дина попробовала поговорить и с дедом. Но он тоже молчит, как партизан на допросе, лишь лицо искажается, будто ему больно.

После молитвы в первый день еврейской Пасхи дед выходит из комнаты уже без талеса, Динка теперь знает — это большое молитвенное покрывало, моет руки на кухне и радостно предлагает:

— А ужинать? Сегодня праздник. Великий Песах. Надо есть и веселиться. Седер — великое дело.

Бабушка торжественно ставит на стол большое блюдо — кеару — с мацой, пучок вымытых горьких трав с огорода — марор — и хрен. Динка не любит ни травы, ни хрен, но понимает, что они сегодня обязательны на столе. Бабушка говорит, что их вкус напоминает горечь египетского рабства.

Дед подхватывает и в сотый раз описывает исход евреев из Египта, начавшийся в 65-м году нашей эры четырнадцатого числа месяца нисана по еврейскому лунному календарю. Динка закатывает глаза: сколько лет прошло, не сосчитать, а дед рассказывает так, будто сам выходил из рабства со своими родственниками и домочадцами. Она знает эту историю наизусть.

Накануне бабушка относит соседу дяде Пете все спиртное, которое задержалось в доме с Нового года, кроме кошерного вина. В дни Песаха в доме нельзя держать спиртного, приготовленного с дрожжами и злаками, так говорит Писание. Значит, нельзя ни пива, ни пшеничной водки.

Сосед на седьмом небе от счастья, и, когда встречается с Динкой в городке, строго говорит: «Ты уж передай большое спасибо Эсфирь Яковлевне. Не забудь, передай, мол, благодарим очень. Это ж надо, такое добро от сердца оторвать!»

Поздно вечером бабушка во дворе сжигает все квасное тесто, а посуду из-под него кипятит. Запрещенный в эти дни хлеб на дрожжах бабушка называет хамец, а опресноки, которые нужно есть в священные дни праздника, мацой. Ее приносят поздним вечером, когда стемнеет. Откуда, она не знает. Динке кажется, что тот, кто приносит мацу, шпион. Почему? Похож. И говорит, понижая голос и оглядываясь по сторонам. Динка любит мацу, особенно с молоком, и ждет сегодня седер нетерпеливо. Будем есть мацу!

Дед весь как на пружинах, в нетерпении хочет начать праздник, но не может без гостей. Они приглашены давно, и пока не придут, есть никто не будет. Да и седер начнется только после захода солнца.

Динка любит это время — заход солнца. Небо на горизонте багровеет, наливается соком, и солнце — будто апельсин на красной тарелке, а потом раз, и синий мрак опускается на землю.

Обязательно придет тетя Фрида с мужем и многочисленными детьми и дядя Петя с женой Симой. Динка любит тетю Симу, она очень добрая, но у нее нет детей из-за войны: немцы заставляли рыть окопы в холодной воде, а тете Симе было пятнадцать. «Застудилась», — тяжело вздыхает дядя Петя. Тетя Сима всегда гладит Динку по волосам: «Девочка моя! Ты будешь счастливой. Будешь жить лучше нас. Кому, как не тебе Бог должен отвалить полной мерой».

Тетя Сима подарила Динке на день рождения серебряные сережки и плакала и прижимала ее к себе! Сережки красивые-е! С маленьким зеленым камушком, точь-в-точь как Динкины глаза. Но бабушка пока не разрешает прокалывать уши. Динка ждет.

Тетю Фриду она недолюбливает, та часто сует свой нос в чужие дела и расспрашивает о разводе родителей с кислым выражением лица, особенно когда осведомляется о том, как дела у Динкиной русской мамы.

Бабушка ставит для деда особый бокал с серебром. По правилам, как объясняет она, каждый взрослый должен съесть три куска мацы и выпить четыре кубка вина.

— По числу обещаний, — довольно поправляет ее дед.

Он не часто имеет такую возможность — поправлять бабушку.

— Каких еще обещаний? — удивленно спрашивает Динка.

— Бог дал их своему избранному народу, — поясняет дед. — И теперь ни одна аидишэ нишомэ, еврейская душа, не будет покинута им в дни радости и печали!

Бабушка строго предупреждает деда, что сегодня ему разрешается выпить лишь четыре бокала. Чтобы он помнил и не заставлял делать ей нервы. Ни каплей больше! Два до и два после праздничного ужина. Дед сникает, а бабушка, пряча улыбку, добавляет:

— И оставь уже свои уговоры, они мне как собаке пятая нога.

Дед грустнеет, но ненадолго.

Для Динки бабушка приготовила кувшин с виноградным соком и торжественно водрузила на середину стола. Она, торопясь, выносит харосет из смеси тертых яблок, орехов и фиников. Где она достает финики — тайна. Бабушка ни за что не скажет, так же, как нипочем не скажет, куда прячет конфеты от деда перед праздником. Бабушка достает их по блату, а дед — сладкоежка. И когда нечаянно находит тайник, съедает все. Динка помогает деду искать, но никогда не может найти бабушкины укромные местечки. Бабушка посмеивается над дедом и, когда он уж очень пристанет, выдает им по конфетке.

Праздник не обходится без знаменитого бабушкиного гефилтэ фиш. Ах, как бабушка его готовит! Пальчики оближешь, но и работы с этим блюдом воз и маленькая тележка! Бабушка заранее едет на рынок, выбирает карпа или щуку. Весь рыбный ряд обойдет, каждую рыбину понюхает и заглянет под жабры, а торговкам объясняет коротко: нужна такая рыба, чтобы сесть и съесть, а не плакать над ней.

После рынка бабушка достает с антресолей огромную кастрюлю с низкими стенками, из кладовки приносит в фартуке гору репчатого лука, морковь и большую свеклу. И начинает колдовать. Сначала запекает свеклу в духовке и оставляет на блюде, Динку заставляет чистить овощи, а сама варит яйца, два вкрутую и два оставляет сырыми на столе.

Динка плачет горькими слезами — лук щиплет глаза немилосердно, но показать недовольство? Никогда. Бабушка непреклонна: «Ничего, учись, — говорит она сурово, — женщине надо знать два языка: один до свадьбы, другой — после. И первый самый важный — умение готовить. Еврейская девушка должна хорошо готовить, и точка!»

Она берется за рыбу. У-у-у, это долго и противно. Но только не для бабушки, глазом не успеешь моргнуть, а филе снято с двух тушек. Хвост с остатками мяса, ребра, хребет, плавники и расплющенная голова тоже идут в дело. Они кладутся на дно кастрюли. Филе бабушка режет на ровные куски, с них аккуратно снимается кожа. Мясо прокручивается на мясорубке вместе с огромным количеством сырого лука с крутыми яйцами и с добавлением мацы. Дед прыгает рядом и азартно крутит мясорубку. Так азартно, что бабушка покрикивает на него:

— Осторожней! Береги пальцы, мишугэ. А то прокрутишь вместе с рыбой, калекой останешься. Кому будешь нужен?

— Кому еще? Тебе, — довольно улыбается дед. — Так всегда было и, с божьей помощью, будет до конца моих дней.

Он смотрит на бабушку, и они оба начинают хохотать. И Динка смеется, и рыжий кот Атос улыбается, довольно развалившись в дедушкином кресле.

— А зачем в фарше маца? — испуганно спрашивает Динка, — истратишь на рыбу, на праздник не останется!

— Маца убирает лишнюю влагу и придает фаршу тот самый правильный вкус, — объясняет бабушка, — запоминай! Я два века не проживу. Так учись здесь и сейчас.

Бабушка добавляет в фарш заранее пассерованный лук, обильно перчит и тщательно вымешивает рыбную массу, потом формирует котлетки и оборачивает каждую снятой кожей. На дно кастрюли добавляется луковая шелуха.

— Для цвета, — гордо говорит бабушка и добавляет кружки лука и морковки. Туда же летят горошины черного перца, гвоздика, немного тертого мускатного ореха, а сверху плотно выкладываются куски рыбы. Кастрюля заполнена доверху. На последнее режется запеченная свекла тонкими лепестками и кладется под каждый кусок рыбы.

— А свекла зачем? — усталая Динка хочет спать, но работа еще не кончена: надо убрать кухню и стол, вымыть после работы пол. Таков бабушкин порядок.

— Свекла также нужна для цвета, — довольная бабушка улыбается. — Завтра юшка застынет и превратится в желе цвета рубина. С хреном — объедение!

Динка начинает уборку, глаза слипаются, но надо закончить. Завтра наступит Песах. Бобэ доливает кастрюлю кипятком строго на толщину нижнего слоя, закрывает крышкой и оставляет томиться часа на четыре. Динка удивляется: когда же бабушка будет спать? Но та бодра и серьезно смотрит на внучку.

— Это тебе спать надо долго, ты растешь. А мне мысли не дают заснуть.

— Какие мысли, бабушка? — спрашивает ее Динка.

Бобэ молчит, только вытирает стол белой тряпицей. Когда же Динка идет на свой диван, она еле слышно добавляет:

— Спи, девочка, спи хорошо. Много будешь знать — плохо будешь спать.

Гости на Песах приходят толпой. Шумно рассаживаются за праздничным столом. Солнце только что упало за горизонт. Дед громко и торжественно читает молитву, а потом поднимает бокал:

— Вспомним, друзья, как наши предки выбирались из рабства! Как прокладывали дорогу к свободе! — глаза деда влажнеют, загораются щеки, и сам он трепещет. — А что может быть дороже нашим сердцам, чем праздник свободы? Я верю, что в каждом еврейском доме в любой точке мира славят тех, кто шел трудной дорогой к Земле обетованной, указанной нашему народу Всевышним. Будьте здоровы и счастливы, друзья мои! Я точно знаю, что только свобода делает человека сильным и любящим, честным и творящим добро. Я хочу, чтобы мы все передали эту мечту нашим детям, а они в свой черед своим детям — нашим внукам. Да не закончится жизнь и вера в Творца, автора нашего прекрасного мира!

Дед высоко поднимает бокал, и все встают и вместе с ним поднимают вино. Динка счастлива, она пьет сок и смотрит на размякшего деда, на гостей, которые кажутся ей близкими и родными. Все люди на земле — родственники, и национальность тут не при чем.

Гости уходят за полночь. От фаршированной рыбы остается лишь немного юшки. Завтра Динка будет макать в нее мацу. Очень вкусно. Дед и бобэ, проводив гостей до калитки, долго стоят, обнявшись, смотрят на звезды, усыпавшие небосвод, и молчат.

Песах начался, и впереди еще неделя радости.