Изяслав Винтерман ‖ Голые платья

***

Стану землей, на глоток — водой,
вдохом и выдохом до небес…
Воздухом жестким под головой
с ливня пращою наперевес.

Время до капли из той воды
выжмут похожее на слова.
Светится ярко: «Не навреди!»
А остальное — едва-едва…

И оставляет в покое нас —
время: теперь оно для других,
той же ресничкой щекочет нос,
кажется, это последний штрих.

***

Звезды сошлись —
видишь дорожку?
Передает каждый лист
свет понемножку.

Виден светящийся путь,
как в эстафете.
Передается нам суть
при этом свете —

веточкой в каплях дождя,
горстью песка, что не тает…
И до последнего дня
рано светает.

Квадро-осень

1.

Осень дохнула нетрезво:
ливня на грудь приняла..
Листьев кружением — резво
перевернула дела.

И заварила тут кашу…
Вправила лучик в стрелу,
остро пронзила… (мать вашу) —
сердце, свернула скулу.

Пьян ли по жизни, но вечен
жажды источник, и мог
всех напоить пруд овечий. —
Столько же чувств — дай мне, бог!

Высох пруд?.. Что за обиды?
Осени — на посошок
снова нальют. Скоро И́ды* —
вот и с овцой пастушок.

Дождь будет зыбкою почвой.
Чувства, не глядя топя,
ночь электронною почтой
шлет мне флешбэки тебя.

_________
*И́ды — в др.-рим. календаре — середина месяца, время принесения жертвы.

2.

Осень — время желчного юмора.
Жизнь поставили с ног на гóлову.
Я родился печальным бумером
от соития безалкогольного.

Всё меняли не раз местами,
подобрав для бéлок колеса.
Что сейчас?.. Ночь горит кострами
и софиты в лицо? — Что спросят? —
Мне людей не видно и леса…
Загустела, сквозь тьму картинкой, —
жизнь. Шуршать всё еще прелестно
по листве желтой, чуть с кровинкой.

Вся история, глянь на карты, —
Карфаген… Никаких развилок.
И «лайна» — как сказал бы… — «вартi» —
Пали́вец*, поскребя затылок.

Осень — в цвет янтарного пива —
в кружке литр, пол- уже отпито…
Пью, чтоб стало правдой, что лживо,
и убило не с трех попыток.

_________
*Пали́вец — трактирщик из романа Я. Гашека о солдате Швейке.
«Лайна вартi» — (укр.) дерьма стóит.

3.

Осень стала темной и густой,
намертво приклеила к скамейке.
Хмелем — обдает травы настой,
листьев отлетевших — запах стойкий.

Даже кровь замедлилась в ветвях,
не течет, хоть делай им надрезы…
Под конец окажутся в святых —
после мук соблазнов и аскезы —

смертные, что были так просты —
некуда уж проще — и не надо…
Заклинаньем держимся за сны,
нереальность смерти, жизни чудо.

4.

Осень — тяжестью капель на ветках —
собравшись в озеро
всё затопит… На водомерных метках —
век глубины. Сверху чуть подморозило —

Солнца отсутствием, холодом полой Луны —
плыть до нее и плыть в эмбриональных позах.
Если и можно было достичь глубины —
под укачавшей воды гипнозом.

На дне… Это дно? — Поля дураков и дурех.
Сады. Золотые рыбы стоят на входах.
Бог еще не приплыл. Он не явится до четырех…
Свет Луны ломается в мелких водах.

***

На меня еще строятся планы,
если гладишь так по голове? —
Я, мой бог, не настолько стеклянный,
не смотри на осколки в траве.

Ты протягивал руку для вида,
но прощающий взгляд твой — под дых.
Уклонюсь после войн и ковида
я от рукопожатий любых.

Гладь не против, а только — по шерсти,
точно ветер-озноб по лесам.
Сколько было во тьму путешествий,
сколько раз оставлял меня там,

чтоб впустить холодок этот легкий,
чтобы даже почти не дрожа,
и моя — вот момент тот неловкий —
вся к тебе возвратилась душа.

***

Белым снегом приду на поля,
синим светом последней недели
лучшей осени, что проспала
свой уход, мы за ней не успели

от взлетающей в небо земли,
ямы, где находилась деревня…
Урфин Джюса солдаты зашли
и в крови утопили деревья.

Нависает отжатая грудь —
черной тучей. Обмытая осень,
отправляется в лучший свой путь
в птичьих перьях, в иголках от сосен.

***

Свет в ухо сонное налил
разбавленного яда.
Он крови реку отравил,
протек в глубины ада,

где призраки сильней моих
об участи судачат,
на горках стоя костяных
и на местах сидячих.

Отец, я сам уж бел как мел,
во сне являюсь многим.
Никто из них не тверд, не смел,
но и не ждет подмоги…

***

И после близости нам закурить здесь нельзя:
в радужных пятнах —
лужи безумны, взрывоопасна слеза —
в искрах закатных.

Не добавляй им ни времени, ни огня.
В каменых джунглях —
звери — глазами влюбленными ловят меня,
кровью на углях.

В небе кипящим доварится ночь до утра.
Врежут нам с тыла —
те, что держала в узде, ломовые ветра,
но отпустила.

Не подноси это время так близко к глазам.
Наше ли время?..
До достоверной концовки досматривать нам
лживое демо.

***

Слишком много воды небесной в один присест.
И стирает с досóк слова — остается след.
Я добавляю немного черного этих мест —
и другие слова возникнут на стыках сред.

То ли хаоса мало?.. Не смоются слов следы
на страницах потопом, но смысл слегка потек.
Я со страхами не встречался до той воды.
Вот и светлое в темном увязло на наготок.

Я всё жду, что из хаоса вырастет? — Мой ты, бог…
И лениво так время в четыре бьет стороны.
И в одной из них — вечно с неба воды поток,
а в оставшихся трех из песка мы сотворены.

***

Бросит лицом в траву,
уложит на обе лопатки…
Листья все оторву —
осени-психопатке.

Ливнем — как решено
во снах ее или свитках,
сквозь небес решето —
крошится туч просвирка.

Но еще тяжела —
ее рука с ветром в лица.
Исполнила ты жела-
нья, не по-людски, сестрица!

***

К этому уровню боли почти привык,
к степени неродства с мировой оравой —
костью застрявших в горле,.. — так, то язык,
коим слова катаю в слюне кровавой,

горькие междометия — не слова,
слабо прижегшие время огнем по кронам,
громким дыханием. Кажется, голова —
лопнет вот-вот со вздохом своим коронным.

На золотых солдат рассчитает лес —
осень — в бессчетный раз рассчитав неточно.
Как веселящий газ, жаль, что вышел весь, —
воздух из душ — пословно, а не построчно.

Но и его ревную я к чувствам всех —
так велика моя к жизни любовь и ревность…
Только живите долго… Смотрите вверх:
в голое платье оденет вода деревья.