перевод с французского Вали Чепиги
Из сборника «Выход в жизнь». Paris-Orbey: Arfuyen, 2024
Преследует
Предчувствие с детства: каждое существо
на этой земле — чтобы упрямо, вслепую,
голыми руками выполнить нечто вроде наброска.
Мысленная игра в классики. Но что
это за набросок? Зачем? Как? Никто
этого не знает. Письмо — лишь один из способов
рискнуть, задохнуться словами. Каждый
должен отыскать свою единственную
дрожащую манеру чертить знаки
ломким мелом и стирать. Повсюду — наваждение наброска.
Хрупкого. Неловкого. Незавершенного. Лбом об землю.
И всё же — тайного, из самой глубины. Химера?
Неважно. Резкое повеление, врезанное в череп
человечества: осмелиться выполнить шероховатый набросок.
Но несмотря ни на что сказать: магнолии, крылья света
Воскресение
Всякий раз, когда я пытаюсь писать —
спотыкаюсь об это заглавное слово: сомнение.
Его укус болезнен. На губе и на странице —
след резцов, след клыков.
Сомнение не прощает.
Чего? Лени. Отступления. Малодушия.
Сомнение не убаюкивает.
Сомнение вызывает жажду.
Сомнение не доверяет образам.
Мелодии. Оно вверяется ритму.
Сомнение отвергает учёные отвары слов,
не соразмеренные кости.
Сомнение обладает тонким слухом.
Сомнение, вонзённое в плоть,
ржавеет во мне, не заживая.
Эта ржавчина — не её ли называют письмом?
Призвание: вспороть сомнение до корня.
Поэзия: писать, упираясь в сомнение,
но в предельном умственном воскресении
Вопрос к Антигоне
Книги, что меняют жизнь,
сначала не понимаешь,
потом уже не расстаёшься с ними.
Таковы эти Антигоны.
Все поэты — Антигоны,
что хотят похоронить
своих мертвецов и мертвецов всех людей.
Погребальные поэмы для любимых.
Но я — такая неловкая
в поэзии и в погребениях —
смогу ли? Сомнение,
сжимает горло, душит, когда вижу тебя,
Антигона сестра моя воспламеняется
Вторая
«Уроки тьмы» 2020: всемирная пандемия.
Сомнение крепнет. Оно плюётся кровью.
Сидит на черепе человечества.
Оцепенение: серийная смерть. Половина
планеты сидит в изоляции. «Война» —
кричит радио. Санитарная катастрофа
разрушает Китай и скоро дойдёт до Европы.
Города плачут. Страсбург-вдовец рыдает.
Plorans ploravit in nocte.
Больницы переполнены. Аппаратов не хватает
больным. Смерти в импровизированных моргах.
Покинуть очаг инфекции в Страсбурге — в Париж.
Нереальное путешествие в одиночку в пустом поезде.
Скрипучие станции мелькают призраками.
Пустынный Париж, я узнаю тебя: ты — The Waste Land.
На карантине слушать на повторе «Уроки тьмы»,
в такт ночи, обрушившейся на мир.
Они кружатся в моей пульсирующей голове.
Life’s little ironies: только что прочитала
два романа о чуме — Мандзони Promessi sposi
и Гессе Narziss und Goldmund.
Сказала себе: это прошло. История.
Теперь это уже не литература
Шестнадцатая
Как любовь нас захлестнула — его
и меня во время карантина! Единственный ответ
смерти: любить. Любить. Жесты сияют.
Музыка освещает наши тела.
Кружится над конечностью.
Стать большим струнным инструментом,
отправляющимся в космос. Солнце
и Луна сливаются в наших ртах.
Возможно, мёртвая моя, ты легко паришь в воздухе вокруг
и иногда кладёшь светлую руку мне на лоб.
Но если ты стала чистым духом, разве не потеряла бы
память о нашем мире и даже обо мне?
Возможно, ты существуешь теперь только в моём ухе:
я слышу, как ты повторяешь: «Nevermore! Nevermore!»
Снаружи ковид продолжает убивать. Но форзиция
стоически держится. Но я пишу. В войне с болезнью
главное — ближний. Всемирная мобилизация.
Воздушный мост с Китаем. Наконец массовая доставка
масок во Францию. Германия шлёт аппараты ИВЛ.
Каждый вечер в 20 часов стоять и аплодировать с соседями
на улице Сент-Аман, и окна открыты, всем медикам,
которые насмерть сражаются с смертью.
Куда ведёт этот путь?
Астральный танец
Читать-писать. Уйти в открытое море.
Переписка с умершими поэтами: Срочно.
Пандемия: Обвал мира. Неопределённость
впивается когтями в горло железной хваткой.
Перед лицом катастрофы преломить хлеб
книг. Разделить его. У поэтов просить
помощи. Можно ли войти в их хоровод?
В их бумажную хореографию? Дуэт
становится трио. Квартетом.
Мы вместе: Танцоры.
Поэты умершие — не писать о вас,
а писать вам. Обращаться к вам на ты. Жить в согласии
с вами. Ваши огненные письма: Дары
силы и света. Даже самые тёмные.
Переписки: Произвольная программа.
Состояние поэзии: столь же жизненно, как и само стихотворение.
Почему оно написалось? Как было
выдохнуто? Где таинственное сочленение жизни
и поэзии? Не быть перед вашими письмами,
но внутри них. Поэты по ту сторону смерти, знали ли вы, что век
спустя мои стихи пустятся с вами во что-то, похоже на
па-де-де?
Волна
Поэзия:
Работать
Со
Словами
Штопаными
Исцарапанными
Вычеркнутыми
Другими
Но
Придать
Им
Вкус
Родного
Моря
Начало
Я жила среди людей в масках. В маске —
и сама. Но шум и ритм моря
разносят маски в прах,
разметают их по ветру светлыми лоскутами.
Перед морем и слова снимают маски.
Слушай: они настаиваются.
В руке остаются самые простые слова.
Кто ты, море? — Ты то, что возвращает нас
к нашему первозданному лику новорождённого,
к нашей новорождённой речи, согласованной с молчанием.
Чего хотят волны?
— Нашего начала.
Волна
Брасс:
Это
Движение,
Которое
Открывает
Простор
Морская метафизика
В городе где божественное? Натыкаешься
на его отсутствие. Кровоточишь.
А у моря — не оно ли
в каждом тонком рисунке водоросли
на влажном песке? Оно же
переливается в жёлтых кустах мимозы
вдоль пляжа? В снопах
волн и света, окатывающих
нагие тела? Пена играет
в прятки с божественным.
Море каждой волной выбрасывает нас
вовне — из чего? Из нигилизма?
Это учёное ненужное слово
рассыпается в голове.
Череп освобождается с каждым гребком,
встаёт на нос жизни.
Сомнение всё ещё здесь. Оно не
исчезло. Оно играет на песке
с ребёнком, чей замок не решается
разрушить.
сомнение, которое льёт морскую воду
в рвы замка
красной детской лейкой.
Смех сомнения и ребёнка, вместе, они сияют на пляже
книги, открытой и навсегда незаконченной.
Когда я вырасту, шепчет ребёнок,
я буду сомнением, чтобы лить
морскую воду в рвы
замка
ребёнка.
Волна
Лимон
Утра,
Сорванный
В
Саду:
Сок
Солнца
В центре внимания — индивидуальное и коллективное переживание времени, представленное в сопряжении эмпирической реальности с музыкально-звуковым восприятием и пантеистической моделью мира, в рамках которой письмо соотносится с актом молитвы. Поэтическое высказывание строится на напряжении между сомнением и верой, личной и исторической памятью; в текстах присутствуют интертекстуальные отсылки к классической поэзии и рефлексия над опытом пандемии и глобальных кризисов современности. Формально язык сборника тяготеет к ритмизованной прозе, использует визуальную организацию текста и акцентирует дыхание как структурообразующий принцип, что придаёт слову особую онтологическую плотность и усиливает ответственность поэтического высказывания. Некоторые стихи на русский переводили в разное время Екатерина Белавина и Татьяна Викторова.
Подборка Мишель Финк выстраивается как поэтический цикл предельного исторического и экзистенциального напряжения, в котором пандемия становится не только событием современности, но и моментом радикального пересмотра статуса слова, сомнения и самой литературы. Сквозным мотивом выступает сомнение как дисциплинирующий внутренний орган поэзии, требующий точности, ритма, отказа от «учёных отваров слов» и риторической избыточности; в этом отношении тексты Финк перекликаются с европейской традицией трагического мышления, где речь возможна лишь после утраты иллюзий.
Пандемический опыт («теперь это уже не литература») разрушает дистанцию между культурной памятью и настоящим, превращая аллюзии на Мандзони, Гессе и Элиота в болезненно актуальные параллели, а город — в пространство духовной опустошённости. Одновременно возникает античная ось через фигуру Антигоны, позволяющая осмыслить поэта как того, кто берёт на себя обязанность погребения и памяти.
Морская линия цикла вводит иной регистр — метафизический и очищающий: море снимает маски, возвращает к «первозданному лику», к простоте слова, к началу, что отсылает как к библейской символике начала и дыхания, так и к средиземноморской ясности Камю; при этом сомнение не исчезает, а сосуществует с детством и игрой, становясь формой живой мысли. Финальный вектор подборки направлен к любви как единственному ответу смерти, но и здесь звучит память утраты (Nevermore), что удерживает тексты в поле трагической светлости: поэзия мыслится как «набросок» — хрупкий, незавершённый, но необходимый акт сопротивления нигилизму.
Звуковая организация страницы у Финк создаёт ощущение дыхания и паузы: разреженные строки и широкие интервалы между ними формируют своеобразный «воздух» текста, где слово или короткая фраза звучат как отдельный акцент, позволяя читателю ощутить ритм, сопоставимый с дыханием, морским гребком или биением сердца.
Фото: Laurent Réa