В стихах Сергея Адамского много цепляющих душу повторов. Их торжество похоже на оркестр, играющий известную мелодию, в какой-то момент обретающую странную волнующую новизну, а вместе с тем на слушателя, пытающегося уловить знакомый смысл и в конце концов отпускающего тот смысл в неизвестное путешествие с тем, чтоб он вернулся снова. И стихи Адамского действительно зовут к различению или неразличению бессмыслицы и смысла на основе пережитого, могут искушать, но лишь потому что есть знание тысячелетий:
грязь точно не заколосится,
уймись, поэт, ступай назад.
соври, что втюрился в синицу;
соври, что зелен виноград.
Как знакомо: виноград рядом с грязью, просторечие рядом с высоким слогом, но все на своих местах, «исхода нет». А грязь, всякого рода ненастье лишь служит отчаянному возвышению, которое в равной мере может считаться падением — едва ли нас удивит, что автор живёт в Петербурге. И ещё азарт намечающегося сюжета, сотканная из дивных мелочей фигура; кого, скажем, напоминает этот словесный портрет?
…так получилось: выжил, чудом выжил;
остался шрам, но это — пустяки.
жена была по-прежнему — повыше;
а он играл по-прежнему в стихи
и изменял стихам с дородной прозой.
Онегина, Печорина, Ходасевича, героя «Распада атома»? Вымышленное смешивается с реальным. Персонажа ушедших эпох, одним словом, лишнего человека. Может быть, он и появился чтобы показать что ничего не меняется, кроме пустяков, приуроченных неведомой силой как раз к очередному повтору, к противостоянию, приводящему к взаимному уважению человеческой и природной стихий.
В самый серый из дней
все решает глоток синевы.
В равнодушный гранит
невозможно вцепиться корнями.
Уходя,
петербуржец
становится каплей Невы,
Не желая сливаться с толпой
в мировом океане…
Невозможное вступает в диалог с суровой размеренностью города, с чёткой графикой волевых строк, воспроизводящих медленный, но самоотверженный шаг к спасению, к слиянию с так всеобъемлюще звучащим океаном. Который оставляет город за парапетом ради того, кого этот город выпестовал. Пожалуй, это стихи о цене за верность парадоксам, сулящую мучительное наслаждение любому, кто способен отыскать в себе творца.
Алексей Чипига