Глубоко в золотистый цвет
Глубоко в золотистый цвет
Зачарованный зверобой от потери сил
Будет своя правда и вечные ночные блестки
*** …на заблудившихся перронах в останках сизых поездов в измученных сырых вагонах как в чреве брошенных китов на суше ходим мы живые (поскольку все мы не умрём) в раскопках собственной могилы живём и день и ночь живём и будем жить покуда строчки плетут нам скромное бытьё из пастернаковской сорочки в обломках брошенных стихов я буду жить кроить и плакать китовьи шкуры собирать и
В течение нескольких дней их спины расписывали приглашенные из Японии каллиграфы. На спинах девушек не осталось живого места. Они были расписаны заезжими мастерами милитаристскими татуировками в самурайском духе.
Потом Леша был паучком в ванной и случайным прохожим, подарившим жухлый белый цветок на восьмое марта. Летом кока Леша будет бабочкой, которая слишком долго для насекомого, живущего один день, просидит на похудевшем плече.
Она рассказывала, как они фотографировали разных людей, и иногда приходили такие смешные типы, что потом, когда они их печатали, делали для себя еще один экземпляр, специально для их общей «Тетради с лицами».
В голове было пусто, точнее, никак. Так, наверное, выглядит слепое одиночество, когда некому доверить свои глупые страхи, истеричные опасения, обнаженные тексты.
Он светловолосый, светлоглазый, высокий, чуть полноватый, любит стихи, старое кино, горький шоколад. Есть столько вещей, через которые можно его описать, но люди обычно видят лишь его глухоту. Она не равна ему.
Мама была в отчаянии, в растерянности и вела себя странно. Она то и дело доставала из сундука свою пропахшую нафталином каракулевую шубу, пристально смотрела на меня и просила сказать «Бе-е-е».