рассказ
А что если все лоскутки соединить воедино и тогда все части предстанут как огромное лоскутное одеяло, где все рассказы сшиты между собой. Творчество писателя тесно переплетено нитями с героями, все они разные, но все проживают одну жизнь вместе со своим автором. Чем тяжелее писателю, тем в более дремучие истории попадают герои. Понять, насколько они реалистичные или мистичные, читателю предстоит разобраться, дочитав до последнего — фиолетового лоскутка.
Первый. Без_дна
Первый лоскуток — белый. Как ребёнок, который появляется на свет абсолютно чистым. Незапятнанным. Наивным. Каждый в детстве задаётся вопросами. Чаще спрашивают: «А кем я буду, когда вырасту?». А я спрашивал: «Кем я буду, когда умру?». Не то чтоб я боялся смерти, мне было любопытно размышлять, что происходит после того, как всё заканчивается. Наверное, поэтому я выбрал профессию врача. А дальше я просто попал в проект «без_дна», проект, который призван был стать чем-то похожим на маленький шаг к большому будущему.
Нас всех собрали в огромном зале по типу лекторского и долго рассказывали про научные исследования, которые как в эксперименте со Вселенной-25 привели к созданию абсолютного рая. Абсолютное лекарство. И абсолютное выздоровление. Словно читаю Брэдбери и фантастически вглядываюсь в бескрайную бесконечность. Такая же точно бесконечность сулила нам, подопытным мышам, жить и получать от жизни удовольствия. Не бояться больше никаких страшных болезней. Давай, Нео, какую таблетку ты выберешь?!
Хрень какая-то, если честно, как реалист и врач к тому же, я весьма скептически относился ко всем гностическим христианским мистификациям. Всё, чему положено жить и созревать, не может ни по каким биологическим законам не стареть и в конечном итоге не умирать. «Может!» Так утверждал наш «гуру» и мой наставник. Не знаю, деньги ему какие-то заплатили, или он просто съехал с катушек. Но человек, который каждый день сталкивается со смертью в операционной, просто обязан думать о смерти свободно и спокойно. У нас, у врачей, уже профессиональный цинизм. Это защита от воспаления человечности. Мы не должны жалеть ни себя, ни того, кто сейчас с собой борется, лёжа под анестезией.
А тут предлагают забыть о естественности и перейти к сверхъестественности в стадии вечнозелёного растения. «Ты преувеличиваешь», осадил меня мой наставник и взахлёб принялся рассказывать, как этот проект повлияет на всю «передовую медицину и нашу с ним профессию в частности».
Мы уже будем не просто врачами, а «врачами с нимбом на башке», перебил я его. Лекарство от всех болезней. Волшебная таблетка… ну что это за богохульство с палочкой в руках!? Нет, ну я ещё понимаю перевоплощения, реинкарнация… Но вмешательство в генетический код никогда и никому не помогало.
В общем, я долго упирался и отстаивал свою клятву Гиппократа, но потом сдался. Мне пришлось. Так случилось. Ведь всегда случается то, чего ты совершенно не ждёшь. Это как со смертью или с рождением. Никто не спрашивает, когда и где ты хочешь, чтобы это состоялось.
Моя близкая подруга позвонила мне поздно вечером: «Мне осталась всего неделя или две… слишком поздно заметили. Слишком сильна отрицательная динамика. Анамнез неутешительный, мне нужно кому-то высказаться, я решила, что ты самый подходящий для этого среди нас всех». «Почему? Потому что мне всё пофиг?». «Хмм… можно и так сказать, но я думала, потому что ты не будешь жевать розовые сопли, а утешишь прагматичным и логичным заключением – типа, да это хреново, но дай мне время и я решу». Я задумался, чего тут решать… мы в полной жопе. Она умирает. А могла бы ещё пожить. Если бы случилось чудо. И как чёртик из волшебной табакерки выскочил баннер из лектората: «Болеть нельзя жить». Я набрал наставника. Через час мы уже сидели у него дома.
Экспериментальная лаборатория только запускалась. И как это обычно бывает, им нужны были добровольцы, чтобы тестировать лекарства на себе. «Понимаешь, у нас ведь всё равно нет ничего другого. Ты либо умрёшь биологически, через две недели… либо физически, через полторы, когда мы поймём, что всё это плацебо». Она кивнула. Мне нравилось с ней общаться, не только потому, что она была очень эффектной женщиной, но и потому что ей не нужно было долго пояснять, опять же профессиональная хватка, из обрывочных фраз выцепить самую суть и вывести заключение.
В день Х я пошёл вместе с ней. В обычном офисе, не какой-то там пафосной космической станции и не чёрт знает, сколько лет надо лететь, чтоб в тебя вшили имплант. А тут прямо посреди институтского городка, практически у всех на глазах, стеклянная комната. И правда, будто мыши за стеклом. Их усадили в кресла, подключили датчики температуры и пульсометр, выдали по мензурке с водой и дали в ладошку плоский кругляш. Обычную круглую белую такую пилюлю. Она выпила.
И мы позже выпили с наставником вечером за удачу «моего прозрения», как выразился он.
И всё. Дальше всё видимо пошло не по сценарию, возникли побочные эффекты, как выразились бы мы — медики. Но эти чудики и правда не сказали, что таблетка не просто тормозила развитие злокачественных образований, а она вносила критические изменения на генетическом уровне, чипированная пилюля амплифицировалась и редуцировала клетки с абсолютно новым геном. Геном долголетия.
Как там описывал известный писатель-фантаст: «терапевтическое долгожитие на планете».
Моя подруга была вне себя, как и я сам. Быть здоровым и жить вечно — это не одно и то же. Но нас воспринимали как двух идиотов, потому что «ну кто не хочет жить вечно?». Никто! Ни один нормальный человек, не хочет быть вечной шпротой закрытой в банке мироздания. Даже путём выздоровления. Даже протянув вперёд две ладошки «жить и никогда не умереть» или «никогда не болеть и умереть», я бы выбрал второе. Уверен, и она тоже. Именно поэтому она в тот злополучный день и пришла ко мне. Потому что тоже была уверена во мне. Я не подведу. Она, конечно, ничего не говорила и даже намёком не высказывала упрёков, хотя я и без слов понимал. Вылечил! Доктор никогда-не-болит блин.
Знаете что такое бессмертие? Это как будто ты водолаз, и падаешь в бескрайную тёмную бездну, у тебя есть силы и есть аппарат или пилюля для поддержания твоей жизни, но ты знаешь, что там должно быть дно… это ведь логично. Если есть начало, то должен быть и конец. Но его нет. Вокруг тебя сжимающая и раздавливающая тебя бесконечность. Без…дна.
Второй. Автомат счастья
Второй лоскуток — жёлтый. Как начало начал, как гармония и свет. Звучит очень странно, да? Вот также прозвучало из наушника, когда я ответил на звонок. «Поздравляем, вы стали участником программы: «Выбери себе семью». Всё, что от вас требуется, это прости прийти к нам и заполнить анкету». Как мороженое, как детскую игрушку выбрать. С выбором девушки, я долго не думал. Из нескольких предложенных на мониторе фото, я ткнул в сексапильную девчулю с длинными соломенными волосами, с огромными буферами и аппетитной попкой. В комплекте к ней шли двое пацанов. Тоже неплохо, подумал я, решив, что так мне будет даже легче ради кого оправдывать свои дроны и крутые геймпады к ним.
Стандартный вопросник включал в себя мои предпочтения, для удовлетворения всех имеющихся страстей и адаптации «моей семьи» под меня. Я набросал на скорую руку ответы, очень уж хотелось испытать, так сказать в действии, мою «жену». И вот получив подтверждение и наставление «оставайтесь завтра с 10 до 12 дома, вам привезут ваш заказ», я в предвкушении отправился домой.
На следующий день моя квартира из холостяцкой и хмурой превратилась в изысканный ресторан, где подавали омлет с ветчиной и тостами на завтрак, а за столом сидели два мальчугана и орудовали вилкой и ножом, кромсая жареные яйца и запивая их оранжевым соком. «Кофе с молоком и двумя ложками сахара, как любит мистер Вульф», поставив передо мной чашку, улыбнулась моя шутница.
«Да они учли всё», подумал я, даже то, что передничек был надет почти на голое тело, сексуально обтянув её выдающуюся грудь и округлую попку. В конце завтрака, жёнушка поцеловала меня, пожелав хорошего рабочего дня, и я впервые в жизни в таком приподнятом расположении отправился в офис. Весь день я рисовал себе сцены нашей семейной идиллии, а точнее скачивал самые развратные видосы, чтобы опробовать с моей «женой».
Окрылённый, придя домой, уже с порога я… обомлел. Хотя нет, правильнее сказать офигел. Я просто был в осадке. Вот так ещё точнее. Моя благоверная сидела на диване в окружении девиц и они разглядывали какие-то тупые, судя по жеманным комментариям, журнальчики. «Привет милый, ужин на столе, дети покормлены, я люблю тебя», как переключая передачи, выдала она. «Сп… Стопэ. А как же обнять мужа, где близость… ну может… мы ужин отложим и ты… выпроводишь этих кур… кудрявых подруг своих. А?». «А что? Я всё сделала. У меня просто хорошее настроение». «Я рад за тебя… бл… богиня моя… Но я хочу… тебя. А не вот это вот всё». Даже не поднимая своей хорошенькой головки и не смотря на меня, она спокойным и ровным автоматом выдала: «Интимная близость не входит в мои настройки. Я сейчас занята, милый».
Мой трескучий автомат словно выводил меня из себя.
Я решил посмотреть всё ли в порядке с детьми, если мать ненормальная какая-то. Дети сидели, слава богу, за столом и что-то увлечённо ковыряли ручками. Когда я подошёл к ним, они даже не обернулись, так были возбуждены конструлями своими. Заглянув через детские плечики, я увидел перед собой нечто сильно смахивающее на снаряд Генри Шрэпнела. «Ого», отвалилась челюсть и затряслись руки, «прям как настоящий». Ангелочки и сейчас не оборачиваясь на меня, так же шебурша ручонками синхронно подтвердили: «Он и есть настоящий. Мы сами собрали его. По описаниям из твоего журнала «Простая наука». «А где же вы маленькие гов… гении мои, достали детали к нему?». «Заказали через Огрёб-доставку».
Я забыл про свой оставшийся возбуждённым вопрос с женой и судорожно набирал номер, уже накручивая себя, как разнесу сейчас эту контору свах даже без шрапнеля. «Компания семейного уюта и благостной жизни. Слушаю вас», прозвучал в динамике знакомый женский голос. «Да нет, это я вас слушаю. Какого хрена вы мне привезли не то, что я заказывал?». «Назовите, пожалуйста, ваше имя или номер вашего заказа». «Четыре девять пятьдесят пять». «Да. Нашла. Ваш заказ: молодая ухоженная сексуальная жена и два смышлёных ребёнка среднего школьного возраста. Вас что-то не устраивает?». «Ничего. Меня ничего не устраивает. Это не та жена, которую я хотел и не те дети». «Вы не хотели молодую и ухоженную? Желаете поменять?». «Вы издеваетесь? Я хотел сексуальную и чтоб… чтобы у меня с ней была любовь, понимаете?». «Да. Она говорит, что не любит вас? Возможно, барахлят настройки». «Это у вас барахлит в башке. Я хочу с ней интим. Жёсткий и долгий. Так понятно??!». «Так понятно. Но это дополнительная функция. И она прописывается отдельным алгоритмом и оплачивается отдельным тарифом. Этого не было у вас в заказе». «Так включите. Сейчас же. И что я там должен оплатить снимите с моей карты». «Хорошо. Вношу изменения в ваш заказ. Снимаю с вас жену «Тип супер» и ставлю к вам жену «Тип супер плюс». Детей тоже будете менять?». «Что значит менять? Мне не нужно менять жену. Мне нужна такая же, но с перламутровыми… тьфу… с дополнительным… как вы там сказали… алгоритмом, тарифом». «Так и есть, мы меняем вам жену и детей и даём вам с такими же вводными данными, но других. Желаете оформить заказ?». «Ты тупая? Тупая. Я хочу свой заказ. Не новый. Не другой, а свой». «Желаете оформить заказ?». «Я желаю отказаться от заказа». «Отказ от заказа принят. Вас оповестят о времени, когда приедут его забирать. А пока вы ещё можете сегодня до конца дня пользоваться вашей семьёй. Всего вам хорошего. Компания семейного уюта и благостной жизни ждёт вас снова».
«Уроды», отшвырнул я телефон с досадой и вернулся в комнату. Моя женушка теперь сидела одна, размазывая крем по нежным ручкам. Открыв дверь в детскую, я увидел, что дети уже не мастерят, а что-то там рисуют. Что за странные капельки на звёздном небе? Невооружённым взглядом, я узнал эти точечки Попова, а заодно и обнаружил свою работу, которую когда-то начинал в институте астрофизики, но так и бросил недоделанными страпельками лежать в стопке никому ненужных листочков. А они откопали. «Смотри, пап, похоже, на те, что ты описывал?». «Пап…». Прямо скупая мужская слеза сейчас скатится и разлетится мириадами капелек. Я потрепал их по волосикам: «Один в один. Молодцы».
Вернулся в комнату, открыл бар, достал бутылку и, наполнив два фужера, протянул один моей жене. «Жена» улыбнулась и распахнула ноут «Я нашла нам фильм на вечер. Как ты любишь». «Небось какую-то слюнтявую мелодраматень». Уселся я к ней поближе. «Неа… «Кибер-подарок» называется. Фантастика. Секс. Гуманность». «Гуманность…» я положил голову ей на колени. «Включай».
А может ну его, надо быть более гуманным. В конце концов, ну чего я разошёлся. Придумаем, как сделать всё подходящим.
Завтра же позвоню этим свахам.
Третий. Кибер-подарок
Третий лоскуток — розовый. Цвет эмансипированных жеманниц. Таких сериальных девочек. Вербальные ассоциации тут же рисуют что-то очень глупенькое и наивненькое. Что было особенно неожиданно, так как исходило от моей девушки. Она же решила подарить мне на днюху групповуху. Изощрённая моя девочка, сама заказала из тестовых образцов нашей лаборатории в институте. Т.е. тех в кого ещё никто не вставлял свои джойстики. Если вы понимаете, о чём я. Причём образец был сделан точно по подобию моей подружки. Прикиньте как мне фартануло.
Весь день на работе я старался поторопить время, нагромождая себя проектами и следил за ней. Да, я как в Тулу со своим примусом, перешёл в новый отдел со старой девушкой. Мы сидели даже за одним столом, как шахматные визави, отгородившись тоненькой металлической перегородкой.
Я с интересом наблюдал, как она бывало сильно увлечённая чем-то, хмурила брови и плющила свой вздёрнутый носик. «Когда она интересно придумала эту свою порнушку?». Ох, чёрт, не облажаться бы. Я уже немного беспокоился, не за сам процесс, естественно, а как она себя поведёт. И как мне быть с ними обеими. Вот за такими важными мыслями я и провёл свой рабочий день. Сотрудника отдела бионических протезов «Кибер моторика».
В общем, к вечеру я раздраконил себя так, что домой ворвался как тот незнакомец, выскакивающий из кустов с широко распахнутым плащиком. Описывать постельные сцены я не буду. Достаточно будет сказать, что было офигеть, как круто. Они обе смогли доставить мне неописуемое никакими восторженными словами удовольствие. Ни с одной из моих бывших я не ощущал такого кайфа, как с ними двумя.
— Тебе понравился мой подарок, милый?
— Угу… — отвечал я, проваливаясь в объятия Морфея.
— А почему ты не спрашиваешь, что я хочу в подарок?
— Ну и что же ты хочешь?
— Убить всех человеков… — неожиданно прозвучавшая фраза, заставила нас обоих уставиться на Неё. — Что уставились, шучу я. Но вы ж именно такого от меня ждёте. По закону жанра я должна своими пружинными клешнями вас скрутить и задушить, вставить болт в горло ну или на худой конец долго не слезать с твоего… — разъехавшись бионической скабрезной улыбкой, продолжила она. – Робот-убийца, киборг-душительница. Вы ж такой меня себе представляете?
— Разошлась! Угомонись уже, железяка. Или мне и правда придётся тебя осадить.
Моя подруга нервно крутанула пальцем об палец, проверяя кольцо.
— Я не замечал раньше этого на тебе. — Решил изобразить я ревность. — Завела любовничка?
Она как-то тоскливо посмотрела на кольцо, потом на Неё, потом снова на меня и ответила:
— Это на случай нештатной ситуации.
— Звучит заговорщицки. Что-то я снова начинаю от этого возбуждаться. Может, повторим позицию номер пять, а? Хлопнул я своих близняшек по попкам.
— Я пас. Если желаешь развлекаться дальше, то без меня.
— Эй… ну ты чиво? Обиделась? Я ж просто пытаюсь разрядить статические искры напряжения моих двух самочек. — Притянул я к себе свою любимую. — Хочешь, я позволю тебе быть мамочкой? — Поцеловал я её в ямочку на шее.
— Хочу остаться с тобой наедине. — Буркнула ревнивица и подставила губы под мой поцелуй.
— Ну не сегодня точно, милая. — Раздался смех из бионического рта так долго молчащего. — И может быть и не завтра. — Продолжала жутко рофлить Она.
— С меня довольно. Я в душ, а ты заткни эту мыльницу.
Я проследил, как она босиком прошлёпала в ванную. Закрыла за собой дверь. И… прикрыл глаза, ощутив, как во мне просыпается желание, вместе с ощущением приятных поглаживаний моей бионической любовницы.
Приняв ванну, я стояла перед зеркалом и расчёсывала волосы. Оценивающе рассматривая своё лицо: «Всё-таки я очень эффектная», довольно, провела я рукой по скулам и дотронулась до шеи. Кожа такая нежная гладкая прохладная, не то, что эта выскочка на шарнирах. Которую я могу вырубить в два счёта. Я вспомнила как шеф, передавая мне кольцо, пояснил: «Если ситуация начнёт выходить из под контроля или вы оба устанете от кибер-подружки, её можно будет деактивировать. В кольцо встроены тончайшие иголки, которые при повороте кольца выдают паралитический гибридный разряд. Одного разряда будет достаточно, чтобы остановить ЦПУ «мозга» машины». Вырубить… Я почувствовала, как будто меня выводит на нейтрали. И снова проведя пальцем о палец, вернула кольцо в прежнее положение. Чёрт. Я вздрогнула. В голове шумело «и может быть и не завтра». Иронично, но как тут не вспомнить религиозных фанатиков. Словно каиново кольцо меня сковало наказание. Хватаясь за ручку и сползая по двери вниз, я услышала характерный скрип кровати и улыбнулась. «А она и, правда, ненасытная, дико похожа на меня. А ведь всего лишь аналог. Простая и вторая после меня в изготовлении модель».
Четвёртый. Острый клинок
Четвёртый лоскуток — голубой. Но не такой проникновенный, как любовность персонажей Оскара Уайльда, а чуть пожёстче. Острый клинок ассасина, пожалуй, так было бы ожидаемей от моей любительницы Средневековья. Но она почему-то выбрала себе гаусску, ту, из которой обычно палила по мне, когда мы выходили в виртуал.
Нейромодуляторная реальность. Да да, звучит заумно, но если простыми словами, то это смоделированная виртуальностью ситуация. Человек как будто находится в двух разных локациях одновременно, причём он может двигаться динамично в одной комнате, но при этом находиться в статически расслабленном состоянии в другой. Такая суперпозиция двух состояний. Никакой магии, чистая физика, ну и нейро-шлем, или как мы его назвали «Шлем ди Неро». Полный комплект же включал в себя нейро-скелет и «уход в астрал», шутили мы, облачаясь в костюмы рейнджеров. Единственной магией было то, что как только мы захотим как-то конкретизировать местоположение позиций, например, попытаемся «соединить их», то из виртуальной она станет обычной.
Локацию сегодня выбрал я и потому в воздухе стоял запах душный и мрачный, а перед глазами простиралось оно — озеро Янтарь и одноимённый завод. Только небо было голубое преголубое будто бы и не из этой местности. По праву это была одна из самых тёмных локаций, большая её часть — котловина высохшего озера. Дно заболочено, вокруг обрамлено полностью высокой осокой. Воздух скорее всего малопригоден для дыхания и потому Сидорович как всегда сбанчил нам нехотя обоим противогазы. В центре котлована находится научный комплекс, состоящий из бункера, отгороженного бетонным забором. К нему-то мы и выдвигались.
Мы шли в разных группах, она — кэп одного отряда, я — другого. Оба рисковали быть засвеченными на линии противника под прикрытием своих бойцов. Задание как всегда было сложным. Помимо того, что нужно как-то остаться живым под свистящими снарядами и лязгающими пастями, требовалось ещё и притащить с вражеской территории ШМС с архивными документами, проливающими свет на загадку завода. А весила эта громадина ни много ни мало, а целых пятьдесят кило. То есть тащить придётся обоим. А значит, на базе противника нам нужно было оказаться синхронно. Она вечно меня не слушала и как упрямица рвалась под открытый огонь.
— Не расходуй просто так разряды, — бросаю я ей, вскинув свою снайперку.
— Не учи учёного, а! Аккуратнее давай выползай из ангара… там псины злобные, помнишь?
— Что, уже ссыкуешь, да?
— Дурной. Сам же просил, чтобы я переговаривалась с тобой. И ты знал, что я жива.
— Так это при близком контакте, а не перед игрой эти твои сопли бабские.
Мы шли вдоль стены, несколькими группами, держась на некотором расстоянии друг от друга. По заданию ближе к концу здания нас ожидал отряд проводников, с которыми нам предстояло пройти до завода. Мы проникли через проём в заборе и встретились с отрядом. Сейчас пси-излучение было ещё слабым, но всё равно, я указал всем на рюкзак.
В те далёкие годы, когда это был ещё действующий завод, его контролировали зомбированные из различных группировок, попавшие под воздействие пси-излучения. Ребята надели на себя артефакты с защитой от телепатии. Мы двинулись также группами дальше. Оставшиеся бойцы поднимались на северную крышу, чтобы там включить клапаны охлаждения. Если перезапустить их не получится, то уровень будет считаться не пройдённым. Мы оба это знали, и по несколько раз останавливались здесь. Предупредив друг друга.
— Замри, — раздался её крик, и следом всполохи гаусски. — Сняла.
— Молодец! Теперь проветри вспотевшие штанишки. — Ухмыльнулся я, проследив, как вниз с крыши сиганули два зомбака, подбитых моим «тыловым прикрытием».
Я открывал клапаны, пока она отстреливала зомби, карабкающихся на крышу сразу с трёх сторон.
— Чёрт! Псины ходячие. Уууу… поналезли, сутулые.
Один из них пытался сцапать её, но она успела увернуться, вмочив бутсой и выплеснув в него весь электрический разряд. Гаусска чем была неудобна, что вести огонь приходилось только с ближнего расстояния. Её мощности не хватало на дальние прицелы.
К тому времени, пока каждый из нас разобрался со своим заданием, уровень пси-излучения заметно снизился. А значит, можно облазить пока есть время по всем помещениям, позабирать у зомбаков оставленные боеприпасы, и свалить с завода.
До конца игры ещё было много времени, а мы уже загрузились артефактами и осталось только подняться в капер, сломать замок и вытащить ящик.
Я видел, как она кивнула головой, и мы начали спуск с завода в сторону капера.
Но то ли баг какой у игры, то ли часть зомбаков проползла, они вдруг огромной кучей повалили в мою сторону.
— Чо за… Нафига я тут зависнуть должен… Пошли к чёрту, мертвяки подзаборные. На. На. А? Как тебе? Тоже хочешь? Иди, мой сладенький зомбарь, открывай ротик, давай папочка покажет тебе свой ствол. Разряжай в них весь арсенал, не жалей. Надо очистить тут всё от них. — Перекрывая пальбу, кричал я своим.
Мы теряли ребят. Эти кровососы визжали, но каким-то чудом, поднимались и снова бросались на нас. Я видел, как оторванные конечности моих пацанов летали словно кегли.
— Мочи их чёрт! Какого фига вас так много? На! Жри, собака!
Я успевал распотрошить одного, как тот, кто отлёживался, уже поднимался и лез на меня с новым упорством.
Понимая, что или я здесь оставлю всю свою силу, потому что одолеть этих тварей у меня никак не получается или нужно выходить. Я, перепрыгнув на ящик, прошёл назад на завод. Влез по лестнице на крышу и уже издалека увидел, как её отряд почти добралась до капера. При всех обстоятельствах я явно терял во времени. Мне не удастся её предупредить.
Первая команда в полном составе взяла капер в оцепление. Одни стояли на контроле, чтобы пока кэп разбиралась со шкафом, никто не пробрался на капер и не помешал ей.
Я должен успеть до того момента, пока она снимет шкаф. По условиям, когда мы поднимаем шкаф, мы оба должны быть рядом. Только тогда мы проходим в следующий уровень.
Единственным возможным и не самым быстрым вариантом было двигаться по крышам, так зомбари не смогут охотиться на меня. Посмотрев вниз, я увидел, что все мои пацаны, с культями, уже поднялись и пополнили ряды зомбарей.
— Чтоб вас всех разнесло.
Я, прыгая как руфер, карабкаясь как паук, продирался через металлические конструкции крыш к каперу.
Наконец оказавшись в нужном месте и как ни странно в нужный момент, я буквально подлетел к ней.
— Напугал, дурень.
— Сколько тебе ещё времени нужно? Помогу?
— Почти всё. Но есть две новости. Одна плохая и вторая… очень плохая.
— А ты оптимист! Выдавай …
— Плохая, — продолжила она, — в том, что к шкафу прикреплён взрывной механизм. А очень плохая, что никаких проводочков я не увидела, а значит, чтобы отключить напряжение, кому-то нужно дойти до распред-щитка у забора, через который мы сюда заходили.
— Мы не сможем всё это сделать синхронно и оказаться обратно вместе здесь.
— Именно, поэтому я и сказала, что очень плохая.
— Дай мне подумать.
Она права, по-любому вместе мы подхватить шкаф не сможем. Идти отключать питание и бросать здесь шкаф, а потом возвращаться и вместе его поднимать, не получится. Есть один вариант. Но он крайне рисковый.
— Ты с ума сошёл? Мы подорвёмся.
— Или нет. Задание было держать шкаф вместе. Нам нужно всего лишь поднять его и дёрнуть на себя. В тот момент, когда сработает детонатор, мы можем уже пройти в другой уровень.
— Это если будет фора. А если всё произойдёт одномоментно, думаешь, разработчики лохи?
— Думаю, это единственный вариант. Чтобы выйти вместе.
— Вот блин херня какая. Успокаивает одно.
— Ну?
— Думаешь, кем я стану, когда выйду отсюда? Профессионалом.
— Мазилой. Ты так и останешься тем же, кем и была. — Рассмеялся я.
Мы взялись за шкаф снизу и сбоку двумя руками. И что есть силы дёрнули на себя. Раздался хлопок.
Я вылетел.
Снял шлем, открыл чат и стал ждать её. Но её не было.
— Блин, это уже не смешно.
Мы должны были, как рейнджеры одновременно подходить к своему рубежу.
Должны были.
Пятый. Дориан Грин
Пятый лоскуток — салатовый. Цитрусовый, оливковый, горчичный… удивительно, как только девчонки различают все эти цветовые оттенки, но с салатовым меня прямо-таки связало на веки.
Я познакомился с этим человеком на одной из выставок, куда привёз свои рисунки. Надо сказать, что в галерею меня затянула супруга, она считает, что я очень даже недурно рисую. Я же, как персонаж Керуака, сомневаюсь даже в красках. Расцветки, вот на что я обратил внимание на холстах этого мастера.
— Виртуозно! Мне дико нравится это цветовое смешение.
— Вы мне льстите.
— Тогда получается, что я лжец? А это уже звучит обидно.
— Ну хорошо, хорошо. Уговорили. Только я очень не люблю, когда угождают. А вот оценочное суждение о своих работах мне всегда любопытно. В конечном счёте, мы все тщеславны. И все жаждем восхищения. Я не исключение.
Мы болтали всю выставку и после. Мой новый знакомый рассказывал мне про то, как к нему приходят идеи. Банально и просто, обычно за мытьём посуды или протиранием широких листьев фикуса от пыли. Кстати именно на цветах, тех, что в горшках он и начал наблюдать за светом и тенью. Как ложится тень и как изменяется свет, если поворачивать горшок.
Он пригласил меня выпить и продолжить общение в более свободной обстановке.
Мы выпили. Я поделился, что всегда мечтал рисовать. Но кроме желания и времени, которого у меня нет, нет и призвания. Хотя я иногда что-то даже и рисую. И я показал ему свои художества. Он оценил, что они действительно «очень даже не дурны».
Мы выпили ещё. Он утверждал, что любой талант это весьма сомнительное качество. И что любое дарование можно развить. Путём внимательных наблюдений за окружающей реальностью и путём длительных тренировок за качеством творений. Он привёл в пример себя, сказав, что не оканчивал никаких «этих ваших художественных ВУЗов», но зато прекрасно освоил академический рисунок и акварельную технику.
Мы пили и спорили. Он спросил, что бы я предпочёл для своих картин, масляные краски или акварель.
— Конечно, акварель, она мне знакома ещё со школы. Они очень быстро сохнут и картину можно нарисовать за пару часов. К тому, что акварельные мазки легче размазываются по холсту.
— Вот именно. Размазываются. И при случайном попадании влаги, они размажутся до конца, буквально сойдя с холста или оставшись на картине невзрачным разноцветным пятном. Вот красота!
— Но как же стекло?! Ведь есть специальные условия хранения картин?
— Разумеется. Есть даже целый отдел, в музеях, где подобные картины хранятся в специальных залах, и там на них направлен постоянный дневной свет. Но и он не спаситель. А лишь защищает холст с одной стороны. А с другой легко проникает воздух и влага, что влечёт за собой порчу произведения искусства.
— Так что вы отдаёте предпочтение масляным?
— Совершенно верно. Именно масляная живопись наполняет атмосферу положительными эмоциями и энергетикой. Насыщенные, глубокие оттенки красок сами по себе создают нужное настроение. Хотите, попробуем?
Мы уже изрядно прихмелели, и я даже не сильно помню, как согласился на эту «авантюру»: чей рисунок наберёт больше всего одобрительных «нравится» посетителей выставки, тот получит не только звание лучшего художника, но и поставленные на пари триста рублей.
Рисунок простой. Тарелка с листьями салата. Нужно было точно передать фактурный объём тарелки и цветовую гамму листьев.
На следующий день мы, оборудовав свои уголки, принялись создавать шедевры кисти Караваджо. Мы возились. Пыхтели. Каждый был увлечён и взволнован. Ещё бы, шутка ли сказать – звание лучшего художника никто не хотел отдавать без боя.
Но то ли звёзды засияли ярче, то ли ангелы заискрили острее, его рисунок не произвёл ожидаемого даже мною впечатления. Да его свет салатовости был таким салатовым, что я сглотнул слюни. Но все выбрали мою тарелку с лавандовой каёмочкой и мясистыми стебельками с рваными волнистыми линиями листьев. Это, конечно, были не подсолнухи Ван-Гога, но мне тоже удалось передать все оттенки одного цвета.
Но самый смак был в визуальной передаче вкуса. От болотной завялости до мятной свежести. Мои листья словно только что вынули из целлофановой заводской упаковки. В них, даже в пожухлых и поморщенных, была жизнь. В отличие от искусственной академичности графики моего протеже. Он бесновался и лютовал. Ведь его репутация катилась с пьедестала мастера, проиграв «выскочке и неучу». Оказалось, что от «моего дружка» до «невежественного зазнайки» нас отделяла одна тарелка. Как быстро слетает с человека мнимая благость и радужность, как только он оказывается сброшенным с созданного им же самим Олимпа.
Я решил сгладить как-то эту неприятность и пригласил его в ресторан. Теперь уже за мой счёт. Нам подали эстерхази, мои вкусовые сосочки были в экстазе. Особенно от нежной паутинки, нарисованной сверху на кремовых коржах. Но кто ж знал, что у моего друга аллергия на орехи. Он не успел прожевать толком пропущенную в рот полную ложку с огромным куском торта, как вдруг стал краснее «Спелых томатов» испанца Хосе Родригеса.
Его увезли в больницу. Я обещал доставить его картины домой. «В целости и сохранности». Взяв ключи из его рук, я поехал к нему домой. Обычный дом в два этажа с небольшими комнатами и обычной мебелью. Я направился к двери в коридоре, которая скорее всего вела в подвальное помещение. А так как «мастер» сказал, что свои картины он хранит именно там, и что нужно поставить их перед входом сразу, то я немедля открыл дверь.
Спустившись по лестнице вниз и умостив его картины шеренгой возле стены, я прошёл вглубь подвала. Там на стеллажах стояли масляные краски, остатки, по-видимому, принадлежности от старых и уже потрескавшихся картин, рамы, багетные канты и слипы. Но меня привлекла груда, обмотанная мешковиной и бечёвкой, явно чтобы сохранить. Я развязал их. Там были уложены очень аккуратно, словно кто-то опасался за их сохранность и даже переложил бумагой, оригиналы работ разных мастеров, судя по подписям на холстах. Но самое невероятное было то, что они были точной копией тех картин, которые я сложил пару минут назад у входа. Я листал, отодвигая тяжёлые рамы, и разглядывал оригиналы с тех, что «великий художник» как через кальку создавал свои шедевры.
И вот среди всех этих копипастов я обнаружил её. Вероятно, его первую картину. Потому что только на ней стояла его подпись, и она была самой простой даже для ребёнка. Но также заботливо переложена бумагой. На ней был изображён маленький мальчик. А в руках у него была игрушечная палитра.
Шестой. Чёрная метка
Шестой лоскуток — чёрный. Не буду оригинален. Чёрный как хоррор, как болото в самой его тёмной части. Без богохульств в нашей семье не обошлось. «В семье», как сказали бы мои родители, «не без меня». Я не помню, когда впервые задумался о религии. Но помню, когда этот день стал последним.
Произошло печальное событие в моей жизни. Моя любимая сестра умерла, внезапно и я даже не успел попросить у неё прощения. Мы часто ссорились и иногда подолгу не разговаривали друг с другом. И вот когда её не стало, я остро ощутил нехватку общения. Мне стало до боли тягостно говорить и видеться с другими. Словно я злился, хотя так оно и было, что они все живы, а мой любимой сестрёнки больше нет.
Я помню, как тогда впервые отрёкся от всех этих надуманных человеком утешений. Я перестал уповать на посредника для своего душевного равновесия. Моя вера как была, так и осталась со мной, но связи с церковью я уже не искал. Как бы ни старались родители вернуть меня в лоно церковной обители, я был непреклонен.
Именно тогда я начал увлекаться мистикой и особенно чёрной магией. Я читал книгу мёртвых и до жути погружался в круги чистилищ. Я исследовал тайные стороны души человека. Пытался понять, почему одним суждено жить в полном комфорте, здоровыми и красивыми, тогда как другие рождаются или превращаются в изгоев, в моральных уродцев. Что движет людьми, когда они срываются с катушек и начинают совершать поступки, даже будучи воспитанными в примерных семьях. Говорят, всё идёт из семьи. Но у меня было сотни примеров, когда в обеспеченной семье, где с ребёнка буквально сдували пылинки, вырастал насильник и садист. А было такое, когда ребёнок рос с матерью-пьянчужкой, избивающей его и проклинающей на чём свет стоит. А мальчонка продолжал её любить и защищать. И вырастал добрым и внимательным, сам создавал свою семью и воспитывал уже своих миленьких деток.
Всё это необъяснимо и не попадает под пресловутые линеечки. Если вокруг белое, то всё будет белым. Нет. Так же как и если всё время полоса чёрная, не печалься, скоро она закончится и сменится белой. Да нифига не сменится. Как была жопа, так жопой и останется. Большой чёрной дырой. Через которую, как сквозь сингулярность проходят и остаются там навсегда. Все мечты, стремления, желания. А у тебя в руках Зеро.
В моей жизни был сейчас такой же ноль. Я потерял ощущение радости. Некоторые живут в атмосфере приятностей и у них иногда в жизни происходят печальные события. А я жил в атмосфере постоянного треша, и у меня иногда в жизни происходили приятные события.
Я познакомился с ней в чате, куда мы оба попали, увлекаясь даркнетом. Мы оба подрезали там «таски», которые скидывали в закрытую группу. И мы оба оказались в одном айтишном чате, когда она спросила:
— Новенький? Виснешь на быдлокоде?
— А тебе обязательно делать таким зашкварным скринсейвер, не можешь обычной пикчей заставить?
— Абисссняю… для особо упоротых дарк-мейкеров. Разбитые ссылки и замершие скрепки легально затроянить и отследить низя по-другому. Только если ты скрываешь исходники. А ты на какой стороне? На тёмной или по-белому хакаешь?
— Я на стороне максимально приемлемой для меня. Если для этого нужна тёмная, значит, я сейчас на ней. Но и поменять всё на белые пешки мне не встряло. Или как ты говоришь, залупаться не буду.
— Я Стеша.
— Приятно и неожиданно.
— Почему?
— Тут обычно нет имён.
— Оукей. Мы ж в приватной ветке.
— Тогда я Димон.
— Оригинально.
Вот так в жизни каждого человека, появляется кто-то или что-то, меняющее всю жизнь. Стеша кодила на Си и вообще увлекалась всеми этими хакерскими фичами. У неё даже на авке на тишке был клёвый BKB, а не смазливый задрот из BTS. Я же неплохо дизайнил и вместе мы, сойдясь на всяческих коллабах, быстро набирали биткоины и выводили крипты, списывая небольшие проценты за нал. Всё бы и дальше шло так на расслабоне, и общение со Стеш было прикольным, пока мы оба не попали в АНАЛ. Так называли одну из «комнат» редрума, где собирались любители Артхаусного Натурального Литераторства, сокращённо — АНАЛ.
Вы спросите, как пыточные стримы редрума связаны с литературой и к чему тут вообще мы? Да хрен знает. Хотя нет. Не хрен. Мы оба любили книги и иногда подвисали, споря насчёт идеи и сюжетной композиции какого-нибудь рассказа. Она поклонница трешовой психологии, такого, где сначала отрубают бошку, а потом поясняют, почему это сделали. И в итоге, тот, кому отрубили, оказывается невиновным. Кароч полная псифаклогия. Я же больше был по артхаусной мистике, что-то типа Эдгара Аллана По. И нам обоим было по… кто там и что думает. Почему это группа была закрытой и почему именно даркнет? А вот тут стоит перейти к слову «натурального», как натуральный сок, который ты пьёшь и ощущаешь вкус.
Так и здесь, все фильмы были максимально реалистичными, т. е. прямо вживую нанимали актёров, создавали локации, костюмы, иногда даже спецграфику прикручивали для полного визуала. Кароч всё по живому и естественному. Если кровь, то резали буквально по венам. Конечно, такие изуверства должны были оплачиваться и мы их оплачивали. Там же через крипто-кошельки. Я хоть и смотрел вместе со Стешей, но не подсаживался так глубоко на этот болт кинематографического извращения. Она же, как девчонка сильно внушаемая, втянулась и стала практически каждый день затягивать нас в редрум. Причём если раньше мы зарабатывали в даркнете, то сейчас пропорции актива пассива были в сторону растрат. И мне естественно это не нравилось.
— Ты чо на меня залупаешься? Если тебя бомбит, можешь офнуться. Мне не крипово пялиться тут одной.
— Стеш, я ж не про то. Мы вроде как всё делаем вместе. Но я хочу зарабатывать.
— А я хочу чилить, а не париться из-за бабла. К тому же я всегда могу вернуть все потраченные коинсы.
— Ага… вернёт она…
— Рил бро. Чо думаешь, в этот редрум нельзя попасть? Я уже перетёрла с одним пацаном, который там вроде за админа. Роль получаешь через приватку, туда же кидают адрес, на который тебе нужно смотаться и забрать реквизит. Всё что там нужно для сьёмки, они всё выдают. Потом там же после фильмача всё оставляешь. Кэш падает фиксированной суммой, а дальше проценты за каждый новый просмотр. Всекаешь? Балдёжно же, скажи, ну?
— Мне не нравится. — Я нахмурился.
— Что именно?
— Всё. Начиная с роли и заканчивая съёмкой. Ты видела, что там делают? Это даже не стрёмно, это реально жесть. Где ты можешь остаться покалеченной. Или даже лишиться жизни. Какая там страховка?
— А мне не нужна страховка. Вылечу, значит, так и нада.
— Совсем крейзи? Чёт раньше я не замечал у тебя клинических суицидальностей.
— Это не клиника. Это реальное принятие событий. Нам нужно бабло? Нужно. Ты сам сказал.
— Но те таким же способом, Стеш! Это какой-то зашкварный сейшен!
— О, морализаторство подъехало. Старичок, ты бы пердимонокль-то поправил. Лан… некогда мне тут с тобой упираться. Я сказала. Это моё решение и оно не обсуждается.
«И ведь не отговоришь теперь. Как втемяшилось что-то в башку дурную, не выбьешь».
Я со злостью отшвырнул ноут, и из под него вылетела книга. Та самая, с которой начался мой спуск в преисподнюю. «Бардо Тхёдол». Я открыл на той странице, где остановился и начал читать: «только пройдя через полное принятие боли и послушание, ты освобождаешься от колеса рождения и смерти». Я листал и всё сильнее погружался в свои раздумья. А что если бы можно было заключить так называемое пари с этим «духом голода». И согласиться на мучения и страдания, но чтобы Стешка вышла из редрума живой. То есть забрать её боль и чтобы она никогда больше туда не лезла. Я проговорил это как заклинание. Усмехнулся сам своей идиотской внушаемости.
Закрыл книгу и лёг спать, написав Стеш в мессаге, что завтра встречаемся на старом месте. Не мог же я её оставить одну. «Го на примерку твоих стрингов с шипами вместе». Пришедший тут же ответным смайлик чертёнка и фраза: «Так и знала, что возбудишься!» меня успокоил, что она уже не злится. Я улыбнулся. И закрыл глаза.
Ночью я спал плохо. Мне было душно. А среди глубокого сна, я ощутил, как кто-то будто бы дотрагивается до меня.
Я открыл глаза. Сквозь полудрёму мне привиделся чёрный балахон и голос с хрипотцой: «Через боль прими спасение её».
Утром я спросил родителей, не слышали ли они чего ночью. Мама ответила, что был какой-то стук, словно упавшего стула, из моей комнаты.
«Больше не буду читать на ночь всякую хрень». Решил я твёрдо.
Я на ходу закинул в себя бутер, залил его колой и, надев скетчерсы, выскочил из дома. Мне нужно было пересечь железнодорожную платформу, чтоб сесть на БКЛ и приехать к Стеш.
По платформе я шёл быстрым шагом, в подсах, и подвисал на «Creep». Видимо я не слышал сигнала, или его не было. Самокат с двумя подростками выскочил из-за поворота.
«Чёрт… сорямба» успел крикнуть малой, задев меня на ходу.
Я отскочил, но ручка, торчащая как кисть чудовища, больно коснулась моего запястья. «Глаза с жопы сними, говнюк!» крикнул я ему в ответ. Дети, вот какого хрена они мчались так рано и так быстро?! А если б это была какая-нибудь старушонка или мелкий. Сшибли бы насмерть. Смерть… отчего-то я ощутил, словно что-то холодное больно обжигает моё запястье как этой ночью.
Засучив худи, я уставился на кисть.
Огромный синяк по форме пяти пальцев обрамлял всё запястье.
Седьмой. Читай меня медленно
Седьмой лоскуток — фиолетовый. Почему он? Да всё просто — этот цвет мне нравится больше всего. Начиная с маркера, которым я выделяю важные моменты в своём тексте и, заканчивая абажуром ночника, с которым я провожу свои холостятские вечера писателя.
Звук входящего сообщения. «Спасибо. Мы приняли ваш рассказ к публикации».
Иногда я чувствовал себя заключившим пари с Демоном, когда в обмен на богатство и удовольствия мне достался талант. Талантливо прозябать в своей однушке на окраине Бутово с единственной целью жизни написать что-то толковое.
Когда-то с чего-то всё это началось.
Мне было пятнадцать, и я был младше своего брата на целых пять лет. Это давало ему многочисленные поводы помыкать мною. Но даже несмотря на его подзатыльники, мы были сильно привязаны. Когда он заболел, я сидел вечерами возле него, держа наготове шприц. В моменты острых приступов под рукой была ампула преднизолона. В тот вечер, когда ему случилось сильно плохо, приехали врачи. Они о чём-то долго говорили с родителями, из обрывочных фраз я едва уловил «мерцательная аритмия»… «свистящее дыхание»… «пневмоторакс». Все эти слова были мне тогда ещё мало знакомы и потому вселяли ещё больше беспокойства. После врачей на листочке осталась запись «3 инъекции адреналина с интервалом в 20 минут» и ожидание.
Я открыл тетрадь и начал писать. Я придумал героя, который тяжело заболел, но в лаборатории изобрели лекарство. Настоящее чудо медицины. Всего одна пилюля, которая помогала вылечивать от всевозможных недугов. Никто больше не болел, да все по-прежнему старели… умирали… всё как и прежде, но доживая без мучений и страданий. Практически до глубокой старости. Люди избавились от страшных слов, которые как членистоногое, сцепляются клешнями и вытягивают жизнь.
Когда брат ушёл, я придумал нового героя — рейнджера, который отправился на сложное задание, вокруг него были зомбаки и псы-кровососы. Ему предстояло день за днём продираться сквозь гремучие мрачные леса, где не было воздуха. Он еле дышал, иногда не успевал и трясущимися руками разрывал упаковку и вытаскивал кислородный баллончик. Он получал сильные дозы облучения, тяжёлые ранения, его аптечка была всегда забита кучей лекарств. Он был на грани жизни и смерти, прыгая по крышам, рисковал, но продолжал отчаянно сражаться. Он был лучшим. Самым лучшим рейнджером среди всех других отрядов. Когда он не вернулся из последнего боя, даже в воздухе вдруг застыла какая-то тишина.
Только душный затхлый запас вперемежку с лекарствами витал по комнате. Скрипучий стул, на котором я сидел возле его кровати, поскрипывал дощечками в военном ангаре. Тень от лампы, под которой я разводил пропорции анестетиков, медленно сползала по лестнице маяка прямо к пристани.
Я продолжал писать. Мои тексты становились всё лучше и лучше, а героев становилось всё больше и больше. Чем хуже мне было, тем в более дремучие переделки попадали мои герои.
Все пишут о том, с чем они сталкиваются и через что проходят сами.
Когда я увлёкся рисованием, в моих рассказах стали появляться грязно-синие мазки громового неба, раскидистые лапы елей, грибные холмики с малышами-опятами, стройные шеренги трудяг мурашей, деревянные постройки с перекособоченными крышами домов, щербатые заборы, а вдалеке, за широкими полями, обязательно течёт река, которая по весне разлилась и затопила всё пространство. Сколько раз мы неслись, шлёпая босыми ногами по воде, разгоняя головастиков. Я, конечно, всегда отставал, но зато в тех местах, где была переброшена балка, мои голые детские ножки перебирали быстрее и ловчее, оставляя брата далеко позади.
Описание детства всегда было надрывным и цепляющим за живое. Всполохи воспоминаний свинцом ложились на грудь. Дышать было трудно, как во время грозы. Когда в момент грома и молний, я, сжимаясь в комок, забирался к нему под одеяло и холодными пятками утыкался в его тёплый живот. Картины лёгкости и нежности. Моя голова на его плече. Его дыхание, щекочущее шею и треплющие волосы пальцы.
Каждому хочется тепла. Отдавать и получать.
Когда я влюбился впервые в институте, в моём рассказе появилась Она.
Она была потом и во всех рассказах дальше. Только история её всегда менялась, профессия и увлечения. Но это всегда была Она — русые волосы, от которых пахло свежей выпечкой и корицей. Большущие голубые глазюки и длиннющие хлопающие ресницы.
— Ты снова выбрал себе белые фигурки? Знаешь, же, что я люблю ходить белыми.
— Какая разница. Ты проиграешь в любом случае. — Поддразнивал я её.
В любых рассказах зачастую больше автора, чем его героев.
Когда мы ссорились, то в диалогах летали искры и сыпались молнии, но это всегда была взаимопроникающая эмоциональная близость.
Как ни с кем. И никогда больше.
— Что такое любовь?
— Забота и внимание.
— Ты внимательно меня читаешь?
— Я читаю тебя медленно. — Отвечал я, прижимая её к себе.
Как суметь подобрать слова, чтобы сложить их искусно? Без пафоса. Без душнящей рефлексии.
Как быть близким и далёким как маленькие жёлто-голубые точки на тёмно-синем покрывале? Просто поставить точку.
Мысли разлетелись шрапнелью. Я прикрыл планшет.
Приоткрыл дверь и вышел на балкон. Я хотел стать космонавтом, а стал мечтателем. Где-то там сейчас из какой-нибудь маленькой точки зарождается что-то новое и интересное. Когда-то, когда меня уже не будет, знаю, мои рассказы будут перечитывать и, надеюсь, тоже открывать для себя что-то новое и интересное.
Я закрыл глаза. Устал. Я очень сильно устал.